Лихие. Депутат (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 32

— Сто тысяч! — аукционист закудахтал от восторга, потому что я поднял два пальца вверх.

Сто тысяч долларов в самом начале торгов! И за что! За какой-то рубль с лысым мужиком, в котором серебра от силы на сорок фунтов стерлингов! Ну да, редкая штука, но и сумма немалая.

— Сто десять!

— Сто двадцать! Кто больше?

Я приподнялся на стуле и осмотрел зал аукционного дома Кристис. Плотненько сидим, конкурентов полно, и все явно набиты деньгами. А еще по периметру стоят дилеры с сотовыми телефонами. Сделку можно совершить и удаленно — не обязательно приезжать в Лондон. Но я не лох педальный, мне перед тем как выложить сотни тысяч долларов, надо все подержать в руках и внимательно рассмотреть…

— Сто пятьдесят? Великолепно! Вещь уникальная, господа! Две монеты находятся в российских музеях, одна в Смитсоновском институте в США, и всё…

Американцы тоже много чего поперли во время революции и разных войн из России. Не стеснялись, покупали задарма из музейных фондов, вывозили без разрешения отечественных властей дипломатической почтой. А уж сколько вывезли официально, даже не выговорить.

— Сто восемьдесят! Потрясающе! Единственная монета из всех, что может быть продана! Двести! Двести сорок…

В общем, я этот константиновский рубль купил за триста сорок тысяч долларов. Монета с историей, да такой, что закачаешься. Когда бездетный царь Александр первый внезапно почил в бозе — это про него Пушкин написал «всю жизнь свою провёл в дороге, простыл и умер в Таганроге» — наследовать ему должен был старший брат Константин. Но тот еще до смерти Александра отрекся через тайный манифест в пользу Николая первого. Увы, народ ничего об этом не знал, как не знали разные декабристы. Случилась переприсяга, восстание на Сенатской… Пока получали еще одно отречение Константина из Варшавы, торопыги из Минфина и питерского монетного двора успели начеканить пробные рубли. Разумеется, с профилем Константина. Прогнулись, что называется… Каково же было их удивление, когда царем стал Николай! Разумеется, они начали быстро прятать следы, но несколько константиновских рублей все-таки уцелели, а после революции ушли на Запад. Этот рубль стал одной из самых раритетных монет в отечественной нумизматике. А ведь кроме нее есть еще живопись, скульптуры, иконы…

Я потер руки, когда объявили следующий лот. По мере накопления капиталов у наших олигархов, русское искусство взлетит ракетой и будет стоить немыслимых денег. Взять те же яйца Фаберже, которые сейчас считаются забавной игрушкой, украшенной с варварской роскошью. Взлет цен на них будет просто чудовищным. Их я куплю завтра. Тут выставляют целую коллекцию…

— Машка! Елки-палки! Да чтоб тебя! Отдай!

Моя не по годам резвая дочь подтащила к камину табуретку, залезла на нее, ухватила яйцо стоимостью в несколько московских квартир и потянула его в рот. Я бережно посадил ее на колени и попытался отобрать. Хрен там!

— Лен! — бессильно выкрикнул я. — Спасай! Она его сейчас съест!

— Машенька! Иди ко мне, солнышко!

Лена помахала у дочери перед носом пластмассовой машинкой и изъяла бесценное изделие из хищных детских лап. Уфф! Отлегло! Лена укоризненно посмотрел на меня и поставила яйца повыше.

— Сереж, нужно вывезти это отсюда. И рубль Константиновский — не та штука, чтобы его в прикроватной тумбочке держать. Я, когда папе об этом сказала, он чуть в обморок не упал. Хочет приехать, своими руками потрогать.

Я ничего не сказал. Мне, может, по приколу этот рубль перед сном в руках повертеть. Зачетная штука, да и лысина у мастера неплохо получилась. Сразу видно, старался. Хотя, откровенно говоря, я пытался рассмотреть в своей покупке хоть часть тех денег, что за них заплатил, и у меня это получалось с большим трудом.

— Папа! Папа! — тыкала Машка в огромную плазму, где я в записи давал интервью Листьеву.

— Скажите, Сергей Дмитриевич! — спросил Влад, который сегодня снова надел на эфир галстук-бабочку в горошек и цветастые подтяжки. — Куда вы денете те сокровища русской культуры, которые купили в Лондоне? Вы спрячете их в своем зарубежном сейфе, чтобы продать, когда вырастут цены? Среди московского бомонда превалирует именно эта мысль…

— Ни в коем случае! — ответил тот я, который выступал по телевизору. — Эти реликвии — достояние народа России, и я верну их людям! Не западный толстосум положит их в свой сейф! Они будут выставлены в музее, где любой школьник сможет их увидеть!

— Вы собираетесь передать пасхальные яйца и константиновский рубль в Эрмитаж? Или, может быть, в Русский музей?

— Зачем? Открою собственный. Это же не последние мои покупки. Планирую привезти в Россию и Рериха, и Брюллова. Идут переговоры насчет нескольких картин Марка Шагала.

Тут мне удалось поразить Листьева.

— Какую сумму вы готовы потратить на эти шедевры?

— Верхнего лимита нет, — понтанулся я. — Буду возвращать России то, что у нее незаконно отняли.

На самом деле мое состояние приближалось полумиллиарду долларов. Это с учетом стоимости СНК, банков и завода в Магнитогорске. Но эта стоимость была «на бумаге», а не в деньгах. И верхний предел, разумеется, существовал. Примерно пятьдесят миллионов долларов.

— Ты у меня такой молодец! — чмокнула меня Ленка, когда интервью закончилось. — Папе уже столько профессоров позвонило. Просят, чтобы ты экскурсию устроил.

— В музее посмотрят, Лен, — поморщился я. — Ну сама представь, что твои профессора подумают, когда сюда попадут. Они же в трешках сталинских живут и зарплату раз в полгода получают.

— Да,., — поморщилась Лена, окинув взглядом позолоту, лепнину, люстру от Сваровски и дико неудобные резные диваны в зале. — Не стоит, наверное, людей смущать…

Противно затренькал телефон, и я, недовольно кряхтя, подошел к трубке. Ну вот кто смеет домой в выходной день звонить! Ведь я специально все встречи отменил, чтобы в тишине посидеть и с дочерью пообщаться. Потому как она по телевизору меня опознает уверенно, а когда видит живьем, еще сомневается, я ли это.

— Сергей Дмитриевич? — услышал я сухой деловитый голос в трубке. — Оставайтесь на линии. Борис Николаевич хочет с вами поговорить.

— Твою мать! — заорал я. — Ленка! Выключи звук! Быстро!

Я проглотил слюну и механически оглядел себя. Семейники и футболка — не самый подходящий прикид для разговора с Ельциным. Так, а с другой стороны, я у себя дома. Священное право любого русского мужика дома в труханах ходить! Мы его никому не отдадим. Это же самая духовная скрепа из всех скреп. Убери ее, и мы в немцев каких-нибудь превратимся. И вообще, я считаю, что идентификация нашего человека по признаку семейных трусов — самая верная из всех. Куда там той идеологии и религии! Люди, которые ходят дома в семейных трусах — братья навек.

— Хлыстов? — услышал я гулкий, раскатистый голос Хозяина. — Мне вот все вокруг говорят, что ты бандит и негодяй, а я вот тебя защищал. Говорил, что запутался паренек по молодости. А ты вон чего натворил!

— Да ничего такого я не творил, Борис Николаевич! — я с трудом проглотил комок в горле. — Наговаривают на меня!

— Как наговаривают? — удивился Ельцин. — А про Константиновский рубль передачу по телевизору показывают! Я же прямо сейчас ее смотрю. Или это не ты?

— Ах! Вы об этом! — я с облегчением вытер пот со лба. — Да это мелочи! Я же для всей страны стараюсь. Жена вот подсказала…

— Жена? — удивился Ельцин. — Не знал, что ты женат.

— Свадьба через три недели, Борис Николаевич! — ответил я.

— Ну, привет жене! — пророкотал Ельцин в трубку. — Молодец, хвалю!

— Тебе Ельцин привет передает, — сказал я Ленке, и та от неожиданности выронила из рук чашку, которая с задорным звоном разлетелась по мрамору пола мелкими брызгами. — Привет жене, так и сказал.

— О, господи! — совершенно по-бабьи всплеснула она руками и села на ковер, где Машка с упоением терзала ни в чем не повинного кота. — Дожили! Президент домой звонит. Через месяц на Кристис будет выставлено несколько картин Репина и Маковского, Сереж. Купим?