Возвращение - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 69

– Дело говоришь, дочь. – Боярин кивнул одобрительно. – Дуняша, сколько там девок нужно – пусть шьют. Правильно Устя решила.

Устя сомневалась, что царевич те бусины в глаза видел. Небось Михайле сказал, а тот и рад стараться. Да не важно это.

Боярин кашлянул:

– Ты, Устя, понимаешь, что сговору быть?

– Воля ваша, батюшка.

– Когда царевич тебя сейчас выберет, многие на наш род зуб заимеют. А коли посмотрит он и на их красавиц… опять-таки, может, кто из девок и так свое счастье устроит. Мало ли кто и кого в палатах царских приглядит?

– Понимаю, батюшка.

– Так веди себя поумнее. Сейчас я тобой доволен, не дай мне повода для разочарования.

– Да, батюшка.

– Вот и ладно, Устяша. Будь умницей, и я тобой доволен буду.

– Устя, можно?

Илья поскребся робко, в светелку вошел, чуть не пригнувшись. Задело его утреннее происшествие.

– Можно, братец. Что надобно?

– Спросить. Я ж правильно понял, это с меня как порчу сняли?

– Правильно.

– А опять она прилипнуть не может?

Устя только плечами пожала:

– Думай, кому ты зло сделал, кому дорогу перешел. Тогда и ответ будет. Я этого не знаю, волхва тоже не знала.

– Ага. Устя, а если еще раз… ну тогда… как?

– Никак, Илюша. Кроме священной рощи, нигде аркан не снимут. Никто не поможет.

– А в храме?

– Сходи в храм. Помолись, опять же, пост начинается, лишним не будет.

– А поможет?

– А что ты у меня спрашиваешь? Я не волхва.

Илья только глазами сверкнул. Но ругаться не стал, попробовал руками развести.

– Устя, а ежели я тебя в рощу отвезу?

– А мне туда зачем?

– Я бы тебя отвез, а ты бы спросила, как от этого защититься можно.

Устя задумалась.

Так-то и правда, хорошо бы брата уберечь. Один раз на него аркан накинули, ну и второй не за горами будет. Как поймет ведьма или колдун, что сброшена его удавка, так и повторит. Долго ли умеючи?

А если у Ильи какая-никакая защита будет – уже легче. Он и сам себя в обиду не даст, ну и… оберег тоже поможет.

– Хорошо. Когда поедем?

– Постараюсь я побыстрее время выбрать. Сама понимаешь, тебе туда не к месту ездить, да и мне ненадобно бы…

Устя понимала.

Старая вера последнее время немодная стала.

Модная!

Страх сказать, какое слово гадкое! Мода! Погремушка красивая, да пустая, из рыбьего пузыря дутая. Ни к делу не приставишь, ни к месту, разве что малыша в люльке развлекать. И то недолго.

Вот и мода… для тех, кто в колыбели еще лежит. Те, кто поумнее, уже за чем интересным тянутся.

А уж вера – и мода?

Уму непостижимо!

Вера от отцов, от дедов… и какая-то погремушка!

И ведь считаться с этим приходится. Илье – он при царе состоит. Ей – она как бы почти невеста царевича. Так что отец и мать не одобрят, а они в своих детях властны. А сидеть до свадьбы взаперти ой как не хочется. Да и нельзя.

– Хорошо, братец. Едем вместе, молчим вместе, отвечать, ежели что, тоже вместе будем. Отцу сказать не хочешь?

– Не хочу.

– Почему так?

– Помочь он ничем не сможет, равно как и матушка. А переживать будут. Ежели я сумел беду накликать, я с ней и справляться должен.

Устя на брата с новым интересом поглядела. А ведь и правда вырос? Или… или в той жизни на него влиял аркан, не давая слишком сильно чувствовать, желать, мечтать? Могло и такое быть.

– Хорошо, брат. Справляйся, а я тебе помогу, чем смогу.

– Да сможешь уж… Устя, ты про Машку Апухтину, дочь Николки Апухтина, не знаешь чего?

– Знаю. А тебе к чему?

– Отец меня на ней обженить хочет. Так что ты про нее знаешь?

Устя и задумалась.

А правда – что?

Ровно то, что с ней получилось в той, прошлой жизни. А вот о чем она думала, чего хотела, любила брата или нет, что у нее на душе было?

Не знала.

Разве что…

– Братец, когда захочешь, я разузнать попробую. А пока могу только сказать, что она красивая.

– Красивая?

– Да. Волосы светлые, пшеничные, глаза большие, карие. Такая… при формах. – Устя показала на себе раза в два больше, чем у нее было, и заметила гримасу на лице Ильи.

Недоволен?

Или…

Минутку? А почему ей это в голову раньше не приходило?

– Илюша… ты другую любишь?

Брат замялся, и Устя поняла – угадала.

– Илюшенька, я с отцом поговорить могу! Ежели тебе кто другой по сердцу, может, он и согласится? Я сейчас у него в любимицах буду… до Красной горки, а то и потом. Хочешь? Сделаю!

Илья серьезно поглядел на сестру.

А ведь и правда – сделает.

Увидела что-то, поняла, поддержку предложила и действительно к отцу пойдет, не побоится.

– Устя… тут ничего не сделаешь.

Устинья долго не думала. А что сложного-то? В монастыре она таких историй слышала-переслышала. От каждой второй, как не от каждой первой.

– Замужем она? Или другому обещалась?

– Замужем. Откуда ты…

– Так чего ж сложного догадаться? Муж хоть старый?

– Молодой.

– Это хуже. А бабе чего не хватает? Ежели муж у нее молодой, так ей и с мужем должно быть неплохо? Или он дурной какой? Пьет, бьет ее? По другим бабам бегает?

– Н-нет, – с заминкой ответил Илья. И задумался.

А правда – чего? Чего может не хватать царице?

Про любовь, конечно, думать приятно, а только… любовь ли это? Или что-то другое? Илье любви хотелось. Но и правда? А что не так с государем?

Не косой, не кривой… просто не такой?

– Она его просто не любит.

Устя кивнула.

А, ну и такое бывает. Выдали по сговору, а человек не мил. И хоть ты мир обойди, а мил он тебе не будет! Сколько караваев железных ни сгрызи, сколько сапог железных ни сноси…

Это не сказка. Хотя и в ней намек. Иногда невзгоды пуще радости сплачивают, новое в человеке показывают. Но тут иное, похоже.

– Хорошо. Помолчу я, Илюшенька. А ты о другом подумай. Когда связь ваша закончится… сколько она уже длится?

– С полгода.

– Вот закончится она рано или поздно. Или ты, как в глупых франконских пиесах, через окно удирать будешь, или она в монастыре окажется… всякое быть может.

– Может, – помрачнел Илья.

И будет.

Устя ему о том сказала, о чем он и сам знал. Просто… не хотелось думать. А ведь сколько веревочке ни виться…

– А петле быть.

– А?!

– Сколь веревке ни виться, на конце ее петля.

– Устя!

– То не я сказала. Илюша, я на Апухтину погляжу поближе, найду повод. А ты… ты тоже подумай. Не оттуда ли твой аркан?

– Э…

– Я тебя не прошу все прекратить. Но подумать-то можешь?

– Могу. Подумаю я. Обещаю.

Устя коснулась руки брата.

– Побереги себя, Илюша.

А то ведь я тебя поберегу.

Правда, с кем же у тебя связь?

Ничего, в палаты царские попаду – разъясню. Потому что там она, это уж точно. Ты либо на службу ходишь, либо дома, либо в поместье… не бывало такого, что ты ночами отсутствуешь. Значит, в палатах.

Посмотрим.

И приглядимся. Не оттуда ли твоя беда пришла? Это ты считаешь, что никто и ни о чем не догадывается. А ведь часто наоборот бывает. Любовники и не подозревают, что о них знают.

Посмотрим.

Устя улыбнулась брату. Договор был заключен.

Поздно вечером Устя сидела у окна, вышивала шелком. Чего ж не шить, когда есть он?

Грустила.

Отец ею доволен будет или нет – то не важно. А вот что в палаты царские она поедет…

Это важно.

Ради этого она и лгала, ради этого овечкой прикидывалась, ради этого глазами хлопала. Фёдору голову морочила…

Только бы успеть.

Только бы не опоздать…

Ветер стукнул в цветные стеклышки, распахнул одно из них.

Устя посмотрела в окно. Поежилась.

На улице медленно падал первый, еще робкий и неуклюжий, реденький и неуверенный в себе снег. Девушка высунула в окно руку, поймала снежинку, лизнула…

Первый снег.

Глава 12

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Время заполночь, а я не могу спать.