Птичка польку танцевала - Батлер Ольга Владимировна - Страница 52

– За пвежде всего надо уметь игвать, а потом уже твебовать квахмальных совочков.

Мальцева на спектакле не было, зато пришел муж Верочки. Начальник режима Чернега сидел в боковой ложе, строго следя за происходящим на сцене.

Пекарская играла Эльгу, Верочка – Ганну, молодой талантливый баритон Сергей – графа Данилу. В первом действии влюбленные Ганна и граф пели дуэтом.

Хотя они держались на расстоянии друг от друга, Верочкину мужу не понравилась их лирическая близость. Вначале Чернега просто хмурился, но к концу исполнения дуэта заплывшие глазки майора метали молнии.

Когда граф Данила вернулся за кулисы, там его уже дожидались конвойные. Они без объяснений сорвали с артиста накладные усы и заставили переодеться в лагерный ватник.

– Господи, ну к чему, к чему меня приревновал? – разрыдалась Верочка. – К роли! Сил моих нет оставаться с этим человеком! Он всех только душит и давит… Уеду отсюда, к маме!

Во втором действии граф Данила вдруг стал пожилым человеком. Его играл актер, который был на двадцать лет старше Сергея. Веселая вдова Ганна пела с опухшим от слез лицом. Верочке не помогли ни пудра, ни толстый слой грима. А ее муж как ни в чем не бывало восседал в ложе в своем персональном кресле. Теперь в его глазках поблескивало удовлетворение.

Молодой баритон Сергей так и не вернулся в театр, он умер в режимном лагере.

Срок Вильнера истек в 1948-м. Став вольнонаемным, Туся собрался в командировку за фотоматериалами, и не куда-нибудь, а в Киев, где жили его родные. Перед отъездом Вильнер прощался с Анной в своем фотоателье.

– Ох, чуть не забыл!

Он поднял с пола полотняную сумку и поставил перед Пекарской.

– Витамины из теплицы достал по блату.

В сумке были огурцы, редиска, зеленый лук. Он часто дарил продукты. Хорошая еда была важнее всего, она давала возможность сохранить себя. А уж в будущем у Анны обязательно будет все остальное – духи, книги, красивые платья. Туся позаботится.

На столе лежал наполовину собранный чемодан Вильнера. Пекарская ходила по комнате, добавляя в него вещи. Все Тусины носки были заботливо заштопаны, недостающие пуговицы пришиты к рубашкам (вот когда Анне пригодились гимназические уроки рукоделия).

Вильнер был радостно возбужден.

– Жаль, Москва для меня закрыта! Но этот паспортный режим, он ведь не слишком строгий? Они ведь не каждого проверяют. Жить в столице мне не разрешено, но командировка – другое дело. Правда?

И что-то такое мелькнуло в его глазах, что встревожило Анну.

– Туся, прошу, только не наделай глупостей! Без тебя мне станет незачем отсюда уезжать.

– Родная, что такое ты говоришь? После освобождения тебе оставаться в Воркуте? В этом крепостном театре?

– А где он не крепостной, Туся? По крайней мере я здесь на сцене. Мы играем дивные пьесы. Я даже ставлю спектакли.

Он схватился за голову.

– Невообразимо! По своей воле жить в этой снежной пустыне с буранами и оленями?

– А я ими любуюсь, – призналась Анна. – Мы здесь как на другой планете.

Она все чаще ловила себя на мысли, что в этом крае даже красота природы не измеряется привычными мерками.

Вильнер удивленно посмотрел на нее.

– По мне, так тоска безысходная. Медвежий угол, он и есть медвежий. Ненцы знали, какое название подобрать. И это низкое сумасшедшее небо! То тьма безнадежная, то свет днем и ночью, звезд не дождешься.

– Вот именно, сумасшедшее, – сказала Анна. – Оно как окно в другой мир. Смотрю на полярное сияние и почему-то называю его «сяйво».

– Сяйво? – Вильнер задумался, словно пробуя слово на вкус. – Да, на украинском лучше звучит… Но мы ведь не останемся здесь, Аник?

– Конечно, не останемся, – пообещала она. – Поселимся в каком-нибудь тихом городке с театром.

– Да!

Глаза Вильнера подернулись мечтательной дымкой.

– Обрастем там бытом и до конца будем вместе, моя родная! До гроба и даже дальше. Начнем потихоньку превращаться в пару старых хрычей.

– В хрыча и хрычовку, – серьезно подтвердила Пекарская.

Вильнер кивнул.

– Усядемся рядышком: ты со своими детективами и чаем с молоком. Я со своими рукописями и кофе…

Он описывал их будущее уверенно, словно разглядывая его в магическом кристалле.

– И начнем, Аник, Воркуту вспоминать.

Анна фыркнула.

– После расписки о неразглашении с кем еще вспоминать, как не друг с другом!

Он взял ее ладони, прижал к своим губам.

– Аник, вот увидишь, все изменится к лучшему, еще на нашем веку.

Она улыбнулась.

– Тогда надо постараться, чтоб век наш был длинным.

Вильнер обхватил ее своими крупными ласковыми руками, поцеловал в нос, потерся щекой о ее щеку. Анна закрыла глаза. Они были вместе не первый год, но Туся волновал ее даже больше, чем в самом начале. В его объятиях она плыла по теплой бесконечной реке. Все вокруг наполнялось нежным светом, он пульсировал в венах. Она перемещалась в этом потоке между радостью и сладким страданием. И какой умник назвал любовь зрелых людей поздней? Настоящее чувство никогда не бывает поздним.

– Теперь долго не сможешь жаловаться, что колю тебя щетиной, – прошептал Вильнер.

– Возвращайся скорее, уже скучаю по тебе.

Он ласково боднул ее.

– Обещаю быть паинькой…

Оба не подозревали, какой долгой будет разлука. Вильнер все-таки не смог проехать мимо Москвы, столица притянула его. Наказание было быстрым – новый арест и ссылка в лагерь особого режима. На этот раз не в Воркуту, а в Инту.

На представлении «Холопки» зрители расположились в неизменном порядке: лагерные чины, Чернега, вольнонаемные – все на своих местах. На сцене кутили гусары в расшитых доломанах и плясали цыганки. Ляля солировала. Гордо держа спину, она вертела подолом своей цыганской юбки, дерзко отбивала дробь. Гусары подхватывали тонкую Лялину фигурку в развевающихся воланах, поднимали ее высоко над головами. А она вдруг гибко опрокидывалась, почти касаясь волосами пола, и высвобождалась из их рук.

В ее танце было столько пылкости. Зал ахнул, когда Ляля взбежала по ступенькам и отчаянно прыгнула с высоты прямо в объятия гусар. Кто-то из начальства, забывшись, крикнул «Браво!» и даже захлопал в ладоши.

Лялин триумф продолжился за кулисами.

– Лялечка, вы были невероятно шармантны!

Жена Иварсона мрачно отмахнулась от комплиментов.

– Ладно, хватит… А то возомню черт знает что, зацелую себя взасос.

Она отошла к окну и отвернулась ото всех.

– Ей ни до чего сейчас… – сказала Верочка.

Пекарская подошла к Ляле, встала рядом. Обе молча глядели на улицу.

Ляля вздохнула.

– Как там Туся, пишет?

– Пишет…

Вильнеру разрешались два письма в месяц – одно он отправлял родным в Киев, второе – Пекарской. Он рассказывал, что его поставили заведовать посылочной частью. Он работает в теплой подсобке. Все терпимо. В Инте почаще выглядывает солнце и даже растут деревья. Но он тоскует, помня о трех сотнях километров непреодолимой снежной пустыни между ним и Анной.

– Мои от меня еще дальше… – сказала Ляля. – Эх, все бы сейчас отдала, чтоб своего Сашеньку к себе прижать, запах его волосенок почувствовать. Тоскую по сыночку… Аня, передайте им с Сережей, когда увидите, что я очень их любила.

– Ляля, вы сами им это скажете.

Балерина горько усмехнулась. В ее глазах стояли слезы.

– Не-а… Меня сегодня в оперчасть вызывали, сотрудничать требовали. «Характеристики» на всех писать. До чего лестное предложение! До чего высокое доверие! И как только посмела отказаться? Но я актриса, а не стукачка!