История Первой мировой войны - Оськин Максим Викторович - Страница 50

В начале июня вперед двинулась группа армий генерала А. фон Макензена. Макензен находился под влиянием Конрада, а не Фалькенгайна в смысле определения приоритета целей и задач. Макензен, как и его австрийский патрон, считал своей главной задачей наступление в Галиции, поэтому не особенно старался преследовать русских, отходивших на северо-восток, к Брест-Литовску. Не получив уверенности в том, что его удар на северо-восток получит должную поддержку с севера, А. фон Макензен продолжил теснить русский Юго-Западный фронт.

И все-таки судьба кампании решалась не на Волыни, а в Польше. Осознав гибельность удержания польского выступа, на совещании в Седлеце (штаб Северо-Западного фронта) 22 июня великий князь Николай Николаевич предоставил новому главнокомандующему армиями Северо-Западного фронта генералу М. В. Алексееву право отвести армии фронта до линии р. Бобр – р. Верхний Нарев – Брест-Литовск – Ковель, спрямив фронт. Только теперь генерал Алексеев смог перейти от пассивной обороны к маневренным действиям, пусть и в условиях стратегического отступления. Главнокомандующий Северо-Западным фронтом получил право самостоятельно руководствоваться обстановкой, не запрашивая разрешения Ставки на каждый отход в глубь Российской империи.

Разрешив М. В. Алексееву приступить к отходу, великий князь Николай Николаевич не смог обойтись без ограничений. Ставка приняла решение эвакуировать Варшаву, где была сосредоточена масса военного имущества, госпитали, государственные учреждения. По расчетам, эвакуация столицы Польши должна была занять три недели, и все это время требовалось удерживать предполье города. То есть три недели русские армии должны были удерживать ударные армии противника, оплачивая нераспорядительность Ставки потоками лишней крови. В то же время, для эвакуации крепости Новогеоргиевск, где были сосредоточена масса крепостных орудий и снарядов, Верховный Главнокомандующий не дал транспорта. Архивы и бумажки Царства Польского оказались важнее сотен орудий и десятков тысяч снарядов, в которых так нуждался изнемогавший под немецкими ударами фронт.

30 июня немцы перешли в наступление и на севере, по обе стороны от Прасныша. На счастье русских, северный удар был нанесен на шестнадцать дней позже начала наступления Макензена с юга. Возможно, что немцам следовало бы тратить резервы не на усиление северной ударной группировки Гальвица, а передать их Макензену с перенесением основных усилий на холмское направление. Выигрыш времени был достигнут за счет личных трений между Фалькенгайном и тандемом Гинденбург– Людендорф. Кроме того, как говорилось, Гинденбург нанес двойной удар: группа Гальвица (основной костяк ударной группировки – 12-я армия) наступала к реке Бобр в общем направлении на Седлец, а Неманская армия – на гродненском направлении. Таким образом, русские получили возможность более успешно сбивать темпы германского наступления, ибо противник разбросал свои силы. Германцы же в свою очередь не смогли добиться решительного успеха ни на одном из участков наступления.

Действительно, уже во 2-м Праснышском сражении 30 июня – 5 июля русская 1-я армия сумела упорной обороной связать группу Гальвица недельными боями на небольшом пятачке фронта наступления. На Брестском направлении за семь дней отчаянных боев на реке Нарев русские отошли всего на восемнадцать километров. Один только Осовец приковал к себе целый германский армейский корпус. Потери русских соединений, дравшихся без снарядов, были громадными, но выигрывалось драгоценное время, так необходимое для завершения эвакуации передового театра и отвода передовых армий, стоявших под Варшавой, на восток.

Но все-таки не замыслы и действия германского командования были определяющими в характере темпов наступления. Главным фактором, сбившим победную поступь врага, стал сверхчеловеческий героизм русского солдата, дравшегося штыком против тяжелой артиллерии противника, но не сдававшего своих позиций. Командиры докладывали, что отсутствие снарядов ставило пехоту в «совершенную невозможность держаться против подавляющих сил неприятеля и вообще выполнить свою боевую задачу»[126]. Но все-таки войска держались.

Великий князь Николай Николаевич прежде всего стремился к соблюдению условий конвенции 1892 года и ее последующих дополнений: к сохранению в своих руках Средней Вислы от Варшавы до Ивангорода, чтобы в случае необходимости подать помощь союзнику с вислинских плацдармов. Конечно, французы не были способны на масштабное наступление в 1915 году, но они не сделали ничего, чтобы отвлечь на себя хоть часть тех сил, что были переброшены с Западного фронта на восток. И потому заслуга перед Россией генерала Михаила Васильевича Алексеева, сумевшего настоять на очищении Польши перед Верховным Главнокомандованием и императором, исключительно велика. Но даже и его авторитета не хватило, чтобы бросить и Варшаву, но не отдать противнику напрасно потерянных триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров.

Отступавшие перед вооруженным до зубов врагом русские армии отчаянно нуждались в помощи. Однако союзники не спешили помогать России. Только 7 июля (!) был созван первый межсоюзнический совет в Шантильи. Русский представитель генерал Я. Г. Жилинский доносил, что главнокомандующий французскими вооруженными силами генерал Ж. Жоффр согласился, что союзникам надо оказать помощь России, но от немедленной операции отказался, сославшись на необходимость подготовки французских армий и ожидание английских резервов. В итоге наступление союзников было намечено на сентябрь, когда на востоке германский порыв начал выдыхаться, а русская Действующая армия уже потеряла два миллиона человек.

В то время когда русские войска дрались холодным оружием, штыками против артиллерийского огня, генерал Жоффр отдавал распоряжения о том, чтобы французские артиллерийские батареи почаще стреляли, так как склады ломятся от снарядов. Именно в эти дни в русской Действующей армии родилась поговорка, что союзники решили вести войну «до последней капли крови русского солдата». Да и вообще, летняя кампания 1915 года на Французском фронте, по сравнению с битвой гигантов на востоке, казалась «мышиной возней». Русский офицер вспоминал: «Союзники наши не могли нас также ничем порадовать. Для нас, русских, одерживавших крупные победы и терпевших большие поражения, казались смешными и жалкими масштабы французских официальных сообщений, гласившие о занятии какой-то “воронки” и о продвижении в таком-то районе на пятнадцать-двадцать метров»[127].

В ходе беспрерывного отступления предел моральной упругости войск был перейден: удар неприятеля по одной дивизии вызывал отход всей армии, и Ставка не могла переломить ситуацию, во многом создавшуюся по ее же вине. И тогда же, отдавая категорические приказы и распоряжения о принципе военных действий, Ставка стремилась отстраниться от непосредственного руководства войсками. Приказ «Ни шагу назад!», ставивший отступавшие армии на грань катастрофы, навязанная М. В. Алексееву эвакуация Варшавы, в то время когда германцы подрубали основание Северо-Западного фронта, массовая (и зачастую насильственная) эвакуация населения из прифронтовой полосы, развалившая русский транспорт и до крайности стеснившая действия армий, – все это следствие распоряжений Ставки. Впрочем, тот факт, что выпутываться из создававшегося Верховным Главнокомандующим положения предстояло командованиям фронтов, является скорее положительным моментом: можно представить, какой разгром ждал бы войска Действующей армии в случае их руководства со стороны такой Ставки.

Летом 1915 года, когда армии Северо-Западного фронта, истекая кровью, отходили из Польши, а Юго-Западный фронт продолжал сдавать Галицию, Ставка впала в панику. Если в критические дни сентября 1914 года, накануне битвы на Марне, генерал Жоффр сумел мобилизовать энергию войск и командного состава для последнего сражения за Францию, то в России Верховный Главнокомандующий и новый военный министр генерал А. А. Поливанов, сменивший генерала В. А. Сухомлинова, только лишь нагнетали панические настроения.