Юрий Долгорукий - Седугин Василий Иванович - Страница 19

– Что, князь, по мою душу прибыл? – склонясь к Юрию, спросил Кучка.

– Да нет, совсем по другому вопросу.

– Этот другой вопрос – Агриппина? – блеснули глаза боярина лукавством. – Вон она сидит, как на иголках. Ждет не дождется, когда позовешь!

– Нет. Мне надо совсем другую.

– Это кого же?

– Листаву.

– Кого?

– Ты что, плохо слышишь? Повторить?

– Эту с сумасшедшинкой?

– Ту самую.

– Но ведь она моя девушка.

– Как – твоя? Ты же сам отказался от нее, сказал, что она надоела тебе приставаниями.

– Ну да, конечно… И чего ты в ней нашел?

– Тебе какое дело до этого, боярин? Не лишние ли ты вопросы стал задавать?

– Прости, князь. Не я говорю, а вино. Сейчас пошлю человека. Куда ей прийти?

– К крепостным воротам.

Немного подождав, Юрий встал и зашагал из гридницы. Краем глаза увидел, как встрепенулась Агриппина, ожидая его приглашения, но он даже взглядом ее не удостоил.

Не спеша направился к выходу из селения. Услышал, как кто-то догоняет. Обернулся. Листава! Лицо ее раскраснелось, глаза встревоженно блестели. Спросила, прерывисто дыша:

– Звал, князь? Зачем понадобилась? Или что-то случилось?

А он смотрел в ее милое лицо и улыбался. У него вдруг стало спокойно на душе, ушли куда-то тревоги и мрачные мысли. Она была рядом, и ему было хорошо, ему было больше ничего не надо. Он вынул из-за пазухи цветастый платок, который приобрел заранее, еще перед походом, и накрыл им ее худенькие плечики. Она стала гладить его тонкими пальчиками, щеки ее зарделись.

– Спасибо, князь, – проговорила она растроганно. – Никак не ожидала получить такой дорогой подарок.

– Ты хоть вспоминала обо мне? – спросил он, с замиранием сердца ожидая ответа: вдруг прозвучит равнодушное «нет».

– Думала иногда, – ответила она. – Только не чаяла увидеть.

– Что так? – спросил он и тут же пожалел о своем вопросе. Лицо Листавы потемнело, как видно, на ум ей пришла Агриппина. Тогда Юрий торопливо проговорил:

– Я буду приезжать только к тебе. Кроме тебя, мне никто не нужен.

Она наклонила голову в знак того, что верит его обещанию, он облегченно вздохнул, больше об этом разговора не вели.

Они вышли на мост, который вел в Замоскворечье, облокотились на жердевые перила. Вечерело. От деревьев на воду легла длинная тень, на вечернюю зорьку вышла хищная рыба, начала гонять мелочь, и по ровной глади реки то там, то сям стали расплываться мелкие круги.

– В детстве в Переяславле на вечерней зорьке часто бегал я рыбалить, – говорил Юрий. – У нас протекает Трубеж. Не сравнить с вашей Москвой. Маленькая степная речушка, с песочными берегами и дном. Зато пескарей уйма! Дома посолишь и в тарелке на ночь поставишь, крышечкой закроешь. А утром поднесешь к лицу, такой пряный запах! До сих пор блазнится…

– А я люблю лещей, завяленных на соломенном огне. Мой отец с братьями знают места, иногда с бредешком проходят на утренней зорьке, с ведро наловят, а потом в поле костер разведут. Ах, что это за лещи! Во рту тают!

Так разговаривали они, легко переходя от одного к другому, а потом она заспешила домой.

– Мама не знает, куда я ушла. Всякое может подумать!

Так встречались они тря дня. В последний вечер Юрий привлек ее к себе и поцеловал. Она доверчиво прижалась к нему и замерла, словно вверяя свою судьбу в его руки, и от этого она стала ему еще роднее и ближе.

Возвращаясь в Суздаль, он вспоминал встречи с Листавой, ее слова, ее лицо, как она говорила, как смотрела на него, и ему было сладостно и приятно перебирать в памяти каждую мелочь, каждую пустяковину, которые неожиданно приобретали в его глазах особую значимость. Как будет дальше в отношениях с Листавой, он особенно не задумывался, считая, что все само собой уладится и утрясется.

А Листаву по пути с последнего свидания ждала Агриппина. Ехидно скривив губы и покачивая стройным станом, она двинулась ей навстречу.

Листава остановилась, вопросительно глядя на нее. Та помедлила и проговорила, растягивая слова:

– Со свидания, значит, возвращаемся…

И, видя, что Листава не собирается разговаривать с ней, добавила:

– Ну, ну, находишься. Ты у него не первая и не последняя. Ты хоть знаешь, что он женат и у него дети есть?

– Знаю. Он не скрывает этого.

– И как же ты, несмотря на это, встречалась с ним?

– Встречалась и встречалась.

– Влюбилась, что ли?

– Сердцу не прикажешь…

– Вот дура, какая дура! Мой совет: бросай, пока не поздно.

– А ты подберешь?

Лицо у Агриппины вспыхнуло, но она сдержала себя, проговорила сдержанно:

– Да, я ошиблась. Но хоть ты поучись на моей ошибке! Расстанься с ним, пока не поздно. Потом жизнь будет не в радость, думать ни о чем не будешь, кроме него!

– Неправда. Я не из таких.

– Каждая так думает…

– Я не каждая! Я не позволю себя унижать!

– Еще как позволишь. Поползешь к нему на коленях, будешь умолять о любви, о капельке любви! Ты молоденькая и еще не испытала настоящего чувства и не знаешь, как порой оно растаптывает человека…

Агриппина ушла, а Листаве вдруг почему-то стало ужасно жаль ее. Может, и была неприязнь к этой женщине, но теперь на смену ей пришли сочувствие и сострадание. И почему-то сделалось грустно, а возле сердца поселилась тяжесть, она давила и угнетала. И, придя домой, Листава упала в постель и разрыдалась. Тяжкий камень с тех пор не покидал ее.

VIII

Целый месяц Юрий жил в каком-то наваждении. Что бы он ни делал, куда бы ни шел, его мысли всегда были о Листаве. Ему нравилось думать о ней, вспоминать их встречи, видеть перед собой ее образ. Он лишь теперь понял, что никогда не любил жену, что с Агриппиной у него было лишь мимолетное увлечение; настоящее большое чувство пришло только сейчас, к этой скромной и незаметной девушке. Не найдя силы сдержать себя, он все рассказал Ивану Симоновичу. Тот съездил в мерянский край и привез-таки, как и обещал, Сяняву; они сыграли пышную свадьбу и были счастливы в семейной жизни. Выслушав Юрия, он подумал, спросил:

– Может, перебесишься?

– Боюсь, нет. Никогда со мной такого не было. Так бы сорвался и улетел в Кучково!

– Да, друг, положение твое не из завидных. Трое детей на шее… Если затеешь развод, Мономах тебя по головке не погладит.

– О разводе я и не думал…

– А о чем же ты думал, когда встречался с Листавой?

– Ни о чем. Просто виделись мы с ней, да и все.

– Ну и продолжайте видеться! Тем более твоя Серафима не ревнует и спокойно относится к твоим любовным похождениям.

– Сейчас пока терплю. Но чувствую, что скоро не смогу жить двойной жизнью. Меня неудержимо влечет к Листаве, я хочу жить рядом с ней, и только с ней!

– Не знаю. Тут я тебе не советчик. Поступай, как считаешь нужным.

Разговор с Иваном не успокоил, а, наоборот, разбередил рану. Мысли Юрия метались, словно птица в тесной клетке, не находя решения. Наконец он не выдержал и ускакал в Кучково.

Боярин встретил его хмуро. Приказал истопить баньку с дороги, сытно и вкусно накормил, но потом, сославшись на нездоровье, ушел в свою горенку и больше к нему в этот день не вышел.

Листава его приезду обрадовалась, но была заметно печальна. Он сразу это заметил.

– Листва, о чем ты грустишь? – спрашивал он ее участливо.

– Нет, ничего, – отвечала она уклончиво. – Тебе просто показалось.

– Но я же вижу, что не такая, как была прежде. Синие круги под глазами…

– Это мне ночью плохо спалось. Духота и комары налетели, покоя не давали.

Он привез ей платье, сшитое по его заказу суздальским портным из византийской ткани. Подарок ее растрогал до слез, но взять она его не решалась.

– Что скажут в Кучкове, когда я пройдусь в нем? – спрашивала она его. – Да и дома не поймут.

– Скажешь, что подарил я.

– Легко подумать – подарок князя! А с какой-такой стати?

– Любит он тебя, этот самый князь!