Анатомия «кремлевского дела» - Красноперов Василий Макарович - Страница 80

При этом придуманные Дмитриевым фрагменты протокола как раз и были положены в основу обвинений, предъявленных Больших и Аграновичу (распространение “контрреволюционной клеветы”). Агранович с возмущением писал Ежову:

То же сообщает Агранович по поводу самоубийства Аллилуевой:

Дмитриев, по утверждению Аграновича, произвольно ужесточил формулировки зафиксированной в протоколе характеристики И. В. Больших, якобы данной Аграновичем.

В итоге “характеристика” стала выглядеть таким образом: “От Больших мне приходилось выслушивать недовольства положением в стране, в частности, по вопросу о материальном положении. Больших в антисоветских выражениях говорила о положении в тюрьмах, что “много народа сидит без вины”, что в ОГПУ применяются пытки и т. д.”.

В заявлении Агранович приводит еще ряд примеров вольного обращения Дмитриева с полученными показаниями и затем подытоживает:

Финальным аккордом звучит завершающая письмо фраза:

Как правило, заявления заключенных в партийные инстанции сопровождались “справкой”, написанной следователем. Так было и в этот раз. В сопроводительной справке Дмитриев просто отмахнулся от жалоб Аграновича и глумливо заметил:

Действительно, этот момент в заявлении Аграновича не раскрыт. Но можно с известной долей уверенности предположить, что Дмитриев припугнул Аграновича тем, что не подписать протокол может только неразоружившийся враг, с которым и поступать следует соответственно. А советский человек не будет вступать в борьбу с органами советской власти, беспрекословно подпишется под всеми плодами творчества следователя, который лучше его знает, что именно нужно фиксировать в протоколе, и этим заслужит снисхождение. В данном случае получилось так, что Дмитриев почти не лукавил – и Агранович, и Больших “отделались” на этот раз лишь тремя годами ссылки. Дальнейшая их судьба неизвестна, однако, зная судьбу Рудзутака (арестован, обвинен в создании подпольной организации, вредительстве и шпионаже, расстрелян в 1938 году), трудно поверить, что его многолетний секретарь смог избежать плачевной участи.

75

Следствие тем временем готовилось к допросу Л. Б. Каменева. Как уже говорилось, в марте Каменев и Зиновьев были этапированы в Москву из Верхнеуральского политизолятора (заметим, что примерно в это же время, 5 марта, был арестован и помещен в Бутырскую тюрьму старший сын Каменева Александр); в Верхнеуральске они пробыли всего лишь около трех недель (успев до этого побывать и в Челябинском изоляторе). Их продержат на Лубянке до июля, а потом отправят назад (причем Каменева – с новым 10‐летним сроком заключения). Допрашивать их было поручено Люшкову и Кагану. Зиновьева допрашивали первым, надеясь получить от него дополнительные показания, с помощью которых можно было бы надавить на Каменева. Григорий Евсеевич, собственно, сам вызвался дать такие показания, узнав от следователей о “кремлевском деле”. Формально, как уже говорилось, Зиновьева этапировали в связи с заявлением (фактически доносом) В. Д. Вуйовича[613]. В принципе, это заявление открывало перед чекистами возможность в перспективе предъявить Зиновьеву обвинение в терроризме (“Чего народу хочется, о том он и говорит”). Но для начала, 19 марта, от Зиновьева потребовали очернить своего бывшего соратника, что он и проделал, даже с некоторым энтузиазмом, стремясь, вероятно, доказать свою преданность руководству ВКП(б) в надежде на снисхождение.

Все это хорошо соотносилось с ходом следствия по “кремлевскому делу”.

Очень скоро следователи перешли к вопросам о терроре. Они сообщили Зиновьеву, что брат Каменева готовил в Москве теракт над Сталиным, вдохновляясь высказываниями Каменева. Зиновьев был ошеломлен, но все же держался осторожно, и в итоге следователи смогли получить от него лишь следующее утверждение: