Анатомия «кремлевского дела» - Красноперов Василий Макарович - Страница 68

Гендин продолжил допрос Барута на следующий день, 15 марта. Он вновь зачитал Баруту показания Мухановой от 8 марта, где говорилось о согласии Барута на участие в убийстве Сталина. И Баруту снова пришлось отрицать все, что связано с террором. Но это удавалось ему лишь ценой признания своего участия в “деятельности контрреволюционной организации, направленной к свержению Советской власти”, каковое участие и было зафиксировано в протоколе. Баруту также удалось добиться внесения в протокол формулировок “я дал условное согласие” и “никакой контрреволюционной деятельности в стенах Оружейной палаты или среди сотрудников Палаты я не проводил”, но это уже не имело никакого значения. Ведь в протоколе допроса Е. К. Мухановой от 8 марта чекисты уже определили Барута в члены “контрреволюционной группы” вместе с заместителем директора Оружейной палаты В. К. Клейном. Гендину осталось лишь спросить у Барута, не знаком ли Клейн с Мухановой. Застигнутый врасплох Барут ответил:

А других Гендину и не нужно было. Одного этого разговора было достаточно, чтобы официально зафиксировать в протоколе наличие связи между “контрреволюционной террористической группой” в Правительственной библиотеке и группой в Оружейной палате. А на следующем допросе 20 марта[501] Гендин вынудил‐таки Барута признаться, будто тот получил от Мухановой поручение выяснить, где живет Сталин, – и это признание еще теснее связало его с “террористками”.

65

Четырнадцатого марта следователь Каган вновь допрашивал Екатерину Муханову. Поскольку чекисты определились с предполагаемым орудием убийства, нужно было привести показания Мухановой в соответствие с выработанной линией. Ведь Муханова по‐прежнему думала, что она собиралась стрелять в Сталина из револьвера. Чтобы подготовить Муханову к неожиданному повороту сюжета, Каган попросил ее дать краткий пересказ “предыдущих серий”. Муханова, не догадываясь, куда клонит следователь, прилежно повторила те показания, которые Каган выжал из нее на предыдущих допросах и под которыми заставил подписаться:

Тут Каган, сославшись на протокол допроса Мухановой от 8 марта, спросил, почему она раньше показывала о разных способах совершения убийства, а теперь говорит лишь об одном. Это был “случай так называемого вранья”, потому что в протоколе от 8 марта таких показаний зафиксировано не было – там говорилось лишь о возможности разжиться огнестрельным оружием у “заговорщиков” из комендатуры Кремля. Да и в протоколе от 4 марта зафиксированы показания Мухановой о том, что “шпионка” Бенгсон планировала убийство Сталина одним-единственным способом – с помощью огнестрельного оружия[503]. Поэтому Муханова ответила, что другие способы не обсуждались. Но у следователя были наготове показания Нины Розенфельд, на которые он и сослался, уверяя Екатерину, что та неоднократно беседовала с Ниной Александровной и о других способах убийства Сталина. Удивленная Муханова заявила, что таких бесед не помнит. Но ей, по‐видимому, напомнили. В протоколе это, разумеется, не отражено, но можно предположить, что “за кадром” Мухановой популярно объяснили: не стоит лезть на рожон, а показывать надо то, что чекисты требуют – пока что по‐хорошему. А требовали они, чтобы Екатерина теперь призналась в намерении убить вождя путем его отравления. Отказать в этом требовании было трудно, особенно после признания в подготовке убийства. В конце концов, какая разница, как убивать – револьвером или ядом. Екатерина махнула рукой, и следователь занес в протокол:

Сразу вспомнились и обстоятельства этого обсуждения – на квартире Н. А. Розенфельд в 1933 году. Так произошла синхронизация показаний двух главных “террористок”. Теперь сюжет можно было развивать безоглядно.

Чекисты были люди скромные и охотно приписали авторство своего гениального плана Нине Розенфельд, попутно этот план расширив и несколько видоизменив. Следователь продолжал фиксировать в протоколе “признания” Екатерины:

В протоколе от 8 марта 1935 года явно имелось в виду, что Синелобов “как имеющий отношение к охране Кремля” застрелит Сталина, а не будет, как опереточный злодей, подсыпать ему яд в еду. Но к счастью для чекистов, в явном виде это зафиксировано не было. Оставалось только установить источник яда. Каган спросил у Мухановой, где заговорщики предполагали достать яд. Муханова, не знавшая о том, что Розенфельд днем ранее на допросе заявила, будто достать яд она никак не могла из‐за отсутствия у нее знакомых врачей и фармацевтов, дала ответ, полностью противоречащий показаниям Нины Александровны: