Анатомия «кремлевского дела» - Красноперов Василий Макарович - Страница 158

Дальше следует довольно странное описание поведения княжны в тюрьме:

Непонятно, правда, зачем следователям надо было меняться и угрожать расстрелом, если княжна и не думала запираться:

Боярчиков пишет, что следователей такая откровенность довела до белого каления. Почему? Наоборот, в реальности такого признания они как раз и добивались бы. Но вымышленные следователи почему‐то были раздражены и озлоблены до такой степени, что арестовали тетку княжны, пытали ее двенадцать дней и вырвали признание, что родители княжны не умерли, а бежали за границу. Выяснилось, что тетка скрыла от княжны ее княжеское происхождение.

И сюда добралась Шарлотта Корде – эта выдумка чекистам удалась на славу! Далее Боярчиков переходит к описанию судебного процесса по “кремлевскому делу”:

Вот так рождаются легенды, хотя Боярчиков для пущей правдоподобности утверждает, что вся эта печальная повесть является пересказом письма Каменева Зиновьеву, написанного после возвращения с судебного процесса по “кремлевскому делу”. Боярчиков, похоже, не подозревал, что Зиновьев и сам был в Москве на Лубянке одновременно с Каменевым и вернулся в политизолятор лишь незадолго до суда над своим товарищем по несчастью.

Упоминается “кремлевское дело” и в других мемуарах, известных своей вопиющей недостоверностью. Речь идет о книге Элизабет Лермоло “Лик жертвы” (Face of a Victim). Автор книги, находившаяся, по ее словам, в конце 1934 года в ссылке в карельском городке Пудож как жена репрессированного, была арестована сразу же после убийства Кирова и, пройдя через следствие и “суд”, отправилась в крестный путь по тюрьмам. Из заключения ее освободила война – очередная тюрьма была разбомблена немцами. После освобождения она сумела воссоединиться с мужем и покинуть СССР, отступая на запад с немецкими войсками. Книга интересна тем, что, несмотря на обилие в ней авторских фантазий, она все же содержит правдивые сведения, – причем те, которые не могли быть известны автору из посторонних источников (книга впервые увидела свет в 1955 году). Долгое время личность автора оставалась неустановленной. Исследователи выдвигали осторожные гипотезы о том, что псевдоним Элизабет Лермоло мог принадлежать арестованной в связи с убийством Кирова Елизавете Федоровне Ермолаевой 1903 года рождения. Однако автобиографические данные, сообщаемые автором мемуаров, разительным образом отличались от данных Ермолаевой, которая была замужем за членом ВКП(б) и вплоть до ареста сама состояла в партии (муж Ермолаевой не был репрессирован и лишь после ее ареста попал в списки лиц, подлежащих выселению из Ленинграда). Из мемуаров следовало, что “Элизабет” с мужем Михаилом сумели в 1950 году эмигрировать в США. Несложная проверка показывает, что в пассажирском манифесте трансатлантического лайнера “Генерал Бэллоу”, прибывшего в порт Нью-Йорка 25 ноября 1950 года, эти пассажиры значились под именами Елизавета и Михаил Лермоло, а в списке перемещенных лиц из Арользенских архивов – под фамилией Лермоло-Ярковенко. К тому же в Каталоге записей об авторских правах Библиотеки Конгресса США за 1955 год указано, что Элизабет Лермоло – это псевдоним Елизаветы Л. Яковенко[1182]. Таким образом, под вопросом остается лишь одна буква в фамилии.

Воспоминания Елизаветы Лермоло[1183] о “кремлевском деле” представляет собой адскую смесь из истории Веры Крушельницкой, сплетен об обстоятельствах смерти Надежды Аллилуевой и дела кремлевских библиотекарш. Во время этапа из Соловецкой тюрьмы в Суздальскую Елизавета якобы встретилась с некоей Софьей Никитиной, прообразом которой послужила Камилла Крушельницкая. Софья рассказала ей о своей племяннице – Зое Никитиной (то есть Вере Крушельницкой). Надо заметить, что Камилла Крушельницкая действительно отбывала срок наказания на Соловках. Во время гражданской войны, рассказала “Софья Никитина” Елизавете, ее брат, бывший офицер и отец Зои, подался на юг к белым вместе со своей женой, оставив двух дочерей, Зою и Люду, на попечение тетки. Софья воспитала племянниц в христианской традиции (правда, в отличие от католички Крушельницкой, она придерживалась православия). Однако, окончив школу, Зоя поступила в комсомол, предупредив, правда, свою тетку, что делает это лишь в карьерных целях (“Я буду как редиска – красная снаружи и белая внутри”). Зоя начала работать на целлюлозной фабрике и параллельно посещала вечерние курсы библиотечного дела. Это помогло ей устроиться на работу в Библиотеку им. Ленина. Открылась ей дорога и в Академию художеств, где она училась рисовать и подрабатывала натурщицей. Там ее якобы и приметил Енукидзе, который стал приглашать ее в Большой театр и на другие мероприятия. Летом 1932 года Зоя сообщила тетке, что ее приглашают в Кремль для работы в личной библиотеке Сталина. Попросив у тетки благословения, Зоя села в машину, присланную Енукидзе, и уехала. В тот же день тетку арестовали (настоящую тетку Веры, Камиллу Крушельницкую, арестовали летом 1933 года). При обыске у нее в квартире нашли письма, которые слал Зое ее отец из‐за рубежа. Когда Елизавета спросила у Софьи Никитиной, что же было в этих письмах, та ответила: