Анатомия «кремлевского дела» - Красноперов Василий Макарович - Страница 141

Первым фактом оказалась близость Енукидзе к некоему “англичанину, агенту английской разведки “Интеллидженс-Сервис” Мак-Кибену”, а особенно к его жене. Редакторы стенограммы даже не удосужились исправить ошибку в написании фамилии В. В. Мак-Киббина, который был не англичанином, а обрусевшим шотландцем, уроженцем Санкт-Петербурга. Василий Васильевич (или, если угодно, Вильям Вильямович) служил в царской армии офицером в чине подпоручика, имел диплом инженера путей сообщения. Понятно, что с такой биографией риск попасть в беду в СССР был весьма велик. И Мак-Киббину не повезло. В 1929 году он проживал в Москве, будучи помощником начальника Ленского управления внутренних водных путей. И тут ОГПУ арестовало его, обвинив во вредительстве и заодно в шпионаже. Кампания против вредителей была развернута в 1928 году после “Шахтинского дела”, и Мак-Киббин, по‐видимому, стал очередной ее жертвой. Члены ЦК вряд ли были знакомы с подробностями дела, поэтому с точки зрения убедительности обвинения в шпионаже фамилия “Мак-Киббин” была столь же подходящей, как и фамилия “Бенгсон”. Ягода сообщил притихшим участникам заседания, что “шпион” был впоследствии расстрелян (2 марта 1931 года по приговору Коллегии ОГПУ), а жена его – выслана.

Привел Ягода и второй факт: родственница (Ягода назвал ее сестрой) “террориста” Льва Любарского, Анна Ивановна Любарская, работала статистиком во ВЦИК (Ягода утверждал, что в Секретариате ЦИК, у Енукидзе). Близость Любарской к Енукидзе отрицать, видимо, не приходится – ведь Лев Любарский еще в 1928 году показал на следствии по “делу Демократического союза”:

В 1928 году специально собирать компромат на Енукидзе никому бы в голову не пришло, так что эти показания, скорее всего, отражают действительность.

Лев Любарский, 18‐летний уроженец Чернигова, страдавший шизофренией, приехал в Москву для поступления в вуз. Видимо, подготовка к экзаменам, оказавшаяся слишком трудной для него, сыграла роковую роль – болезнь Любарского обострилась, и он решил убить кого‐нибудь из партийного руководства – Калинина, Бухарина или Сталина. В итоге прогуливающемуся у Дома союзов Любарскому попался на глаза военный, в котором он “узнал” переодетого Бухарина. На самом деле это был Р. С. Шапошников, замначальника ПУР РККА, вышедший после заседания VI конгресса Коминтерна. Любарский зашел вместе с военным в трамвай и убил его выстрелом из револьвера. Из этого прискорбного инцидента ОГПУ раздуло так называемое “дело Демократического союза”, по итогам которого Коллегией ОГПУ в 1929 году были приговорены к расстрелу 12 человек. Еще семи осужденным, в том числе и А. И. Любарской, расстрел был заменен на заключение в концлагерь на 10 лет. Любарская содержалась в Соловецкой тюрьме, и 25 ноября 1937 года особой тройкой УНКВД Ленинградской области была вновь осуждена к расстрелу – и на этот раз замены не последовало. Но пока что Любарская сидела в тюрьме, а Ягода предавался воспоминаниям:

Каким образом, какими документами Ягода смог бы доказать, что он действительно беседовал с Енукидзе о Любарской? Это так и осталось невыясненным, и утверждение Ягоды повисло в воздухе.

Вот, оказывается, какие мощные силы схлестнулись в противоборстве вокруг советской Шарлотты Корде!

Ягода напомнил слушателям про “меньшевика” Э. Э. Понтовича, “министра” В. И. Игнатьева, про Ирину Гогуа:

И про Лёну Раевскую:

Поспешил Генрих Григорьевич оправдаться и насчет проверки служащих:

Но никаких имен шеф тайной полиции не назвал, а повторил обвинения, уже многократно звучавшие на заседании: даже, мол, если бы органы проверок и не вели, то где же бдительность самого Енукидзе как члена ЦК? Ее нету. Напротив,

Далее последовал рассказ про “параллельное ГПУ” под началом Енукидзе. При этом Ягода все же вынужден был признать:

Здесь Ягода перешел к наиболее пикантным подробностям “кремлевского дела” и принялся, подобно Ежову, пересказывать выбранные места из протоколов допроса. Остановившись на эпизоде приглашения Раевской на дачу Енукидзе при посредничестве Розенфельд и совместного с ней посещения правительственной ложи в Большом театре, Ягода попытался уличить Енукидзе во лжи – ведь тот только что утверждал, что ни с кем из арестованных не сожительствовал. Так и сказал:

Вывод, сделанный Ягодой, не сулил Авелю Сафроновичу ничего хорошего:

Не знал грозный нарком, что его самого арестуют всего через месяц после ареста Енукидзе. А потом, в отличие от уже расстрелянного к тому времени Енукидзе, будут судить, оплевывать и позорить на открытом процессе.