Анатомия «кремлевского дела» - Красноперов Василий Макарович - Страница 137

К сожалению, на этом месте он был прерван злобной репликой Орджоникидзе:

и выкриками с мест: “Пусть работает!” И нам теперь уже не узнать, какую роль сыграл И. Н. Смирнов в судьбе Рязанова. Енукидзе попытался увести обсуждение в сторону от политики, намекая на то, что его во многих случаях просто обманывали, но ему этого не позволили. Произошел характерный обмен репликами:

Государственные средства Сталин давно считал своими собственными и, будучи рачительным хозяином, жалел каждую копейку, потраченную вопреки его указаниям.

Под конец своего выступления Енукидзе перешел к чувствительному для него вопросу о библиотеке. Для начала он, как и ранее в других случаях, постарался несколько отстраниться:

Из всех библиотекарш Енукидзе был близко знаком лишь с двумя – Н. А. Розенфельд и Лёной Раевской. О них и пошла речь:

Ну что поделать, обращаются люди, не уследишь и ненароком поможешь тому, кому вроде бы и не следовало помогать.

Коснулся Енукидзе и направления библиотекарш на работу в личные библиотеки членов Политбюро и Сталина, но тут же открестился от какой‐либо инициативы в этом вопросе. Да, он знал о том, что некоторые библиотекарши посещают квартиры вождей, но доверял Минервиной и считал, что охранники членов Политбюро вполне смогут защитить своих подопечных в любых чрезвычайных ситуациях.

Настала очередь финального покаяния, и оно было произнесено, но опять‐таки в чрезвычайно спокойном ключе, без надрыва:

Прося партийный форум покарать его, Енукидзе использовал предельно размытые формулировки, возможно надеясь на чудо:

Енукидзе сел на место, и слово предоставили И. Д. Кабакову, который в то время занимал пост первого секретаря Свердловского обкома ВКП(б). Тот сразу перешел к делу:

И дальше погнал о бдительности, о партийцах, которые считают необязательной чекистскую проверку. И о том, что проявлять сердобольность к “бывшему министру” (имелся в виду все тот же В. И. Игнатьев, бывший управляющий отделом внутренних дел белогвардейского Временного правительства Северной области), к Раевской и Розенфельд ни в коем случае нельзя.

И еще, надо же осудить Енукидзе за то, что тот плохо, неискренне каялся:

Это совершенно нетерпимо – ведь “руками Енукидзе выполнена организационная воля врагов”: они пробрались в Кремль, создали террористические группы. А ссылаться на проверку НКВД – это обывательщина и либерализм. Линия партии забыта, бдительность заброшена,

Так что Ежов и Берия занимают непонятную, слишком мягкую позицию (тут Берия крикнул с места, что он уже – за исключение). Вот на Уралмаше поймали вредителей, расстреляли – и рабочие сказали: правильно! Поэтому надо наказывать пожестче. За кражу у нас – расстрел, за хулиганство – лагерь,

Нет, тут надо исключить из партии

Пройдет полтора года, и на декабрьском пленуме 1936 года случится забавный инцидент: во время доклада наркома внутренних дел Ежова о вскрытой на Урале группе троцкистов, руководимой японской разведкой через бывшего начальника Южно-Уральской железной дороги Князева, Сталину послышится, что речь идет о бывшем начальнике самого Князева (ибо Ежов опустит слова “Южно-Уральской железной дороги”), и вождь бросит реплику: “Через т. Кабакова”, которая будет встречена дружным смехом присутствующих (хотя, по сути, “начальником” Князева следовало бы считать наркома путей сообщения Кагановича)[1031]. После этой милой шутки Кабаков еще успеет погромить Рыкова и Бухарина на февральско-мартовском пленуме 1937 года, но потом его будет ждать снятие с поста, арест и обвинение в руководстве организацией правых, а затем и в попытке организации восстания силами белогвардейцев, красных партизан, троцкистов, правых, эсеров и церковников. Впрочем, на это прискорбное событие можно взглянуть и под оптимистическим углом: все‐таки для Кабакова это обвинение станет окончательным признанием его выдающегося таланта руководителя, сумевшего объединить и вдохновить на борьбу столь разнородные политические силы.