Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий - Ларри Ян Леопольдович - Страница 85

— Богатый, что ли?

— Да не богатый, а такой, вроде бы и не дурак… С деньгами, говорит, хорошо, когда берешь, а отдавать их — ох, как не хочется. В долг, грит, пара пустяков забраться, а вылезать почнешь, калоши теряются. Сам он из коммуны одной. Ну, вот, и говорит мне: ты, грит, на контракцию поднажми. Договора, грит, заключай. В контракции, грит, больше силы, чем в авансах. А главное — процентов выплачивать не надо.

— Это безусловно! Процент хотя и небольшой, однако рублями в крестьянстве не очень то можно кидаться.

— Это хорошо, что от аванса отказался.

— Я так и сам подумал, — кивнул головой Федоров. — Ну, а с контракцией интересное дело получается… Как пошел я по этим самым ходить, аж голова закружилась… Все-то городу нужно, все-то ему давай, сколько дать можешь. Все забрать обещают. Да еще один к другому посылают: иди, грят, вот такому-то, может, тоже полезен будешь… Ну, и дела! Один грит, нельзя ли пудов сто сушеных белых грибов? Другой спрашивает для дубления кожи ивовой коры. Третий чуть ли не сует деньги в руку: дай, грит, этих кож в каком угодном количестве… Прямо голова кружится… Гляжу — не город это, а пасть такая, открыта широко и зубами щелкает: дай, дай да подай… Рисково живет теперь народ. Все, что ни есть на рынке — под метелку очищает.

— С чего бы это?

— С чего? А с того самого, чего у нас не хватает.

— Н-да! — вставил в разговор свое словечко Тарасов. — Зарабатывать стали в городе оглушительно. По 200 да по 300 целковых некоторые выгоняют.

Федоров подбросил в огонь сухие сучья и сказал:

— Одна беда, контрактовать нам нечего. Требуют вагонами, а то, что мы имеем, — в мешках унести можно… Эх, черт побери, всей бы деревней начать делами ворочать…

— А ты так ничего и не сделал?

— Ну, вот, сушилку дали на аптечном складе. «Плодовощсоюз» дал семян кормовой свеклы, моркови да турнепса… В больнице договор подписал, чтобы кроликов поставлять. Как первую партию в 50 штук привезем — получаем за 50 и за 200 штук вперед… Ну, а теперь скажу, чего я закупил. Привез я еще 20 штук кроликов да 26 породистых гусей, два мешка овса и вот закуску на ужин. Тут и все деньги.

— Овец бы парочку следовало закупить, — вздохнул Рябцов.

— Парочка — пустое дело… Уж ежели разводить, так большими партиями закупать надо, — запыхтел Тарасов.

Юся Каменный рассказал Федорову о переезде кроликов на островок, а потом, перебивая друг друга, все начали рассказывать о том, как весь день они пахали.

— А как выходит? — заинтересовался Федоров. — Ничего? Похоже?

— Запашка глубокая, только тяжело больно.

— Ладно, завтра одним больше будет. Я-то ведь не хуже жеребца. Я ведь сильный. На плечах когда-то бычков таскал…

Кончив затянувшуюся беседу, коммунщики начали разгружать воз. Клетки с гусями и кроликами вычистили тут же, положили свежую подстилку, рассыпали корму и налили чистой воды.

— Ладно, живет до завтра.

Тарасов, наблюдая с любопытством за работой, чесал затылок, а вскочив на подводу, крикнул:

— По-хозяйски относитесь к добру… Однако завтра приду смотреть, как пахать будете…

И уехал.

Утром Федоров переписал всех на бумагу: больших — на одном листе, малых — на другом.

Получился такой список:

— Всего у нас, стало быть, пятнадцать душ, — сказал Федор.

— Хватит!

— Не в том дело, что мало. Надо, чтобы толк был от этого. А не то суетня одна получится… Порядок давайте установим… Я думаю, мы сделаем так: Ваську, Семку и Петьку нарядим удить рыбу. Остальные ребята пускай собирают травы. Катя будет у нас за хозяйку.

Катя покраснела и закрыла лицо руками.

— Дык…

— Чего еще?

— Я ж не умею…

— Врет, врет! — закричали ребята. — Вчера и кулеш и уху варила!

— Ну, коли так, назначаем Катю временной поварихой, а там посмотрим… Остальные пахать.

— Это — да! — сказал Никешка. — Дело теперь колесом пойдет.

— А корм-то кто задаст зверью?

— Эка — голова! — ударил себя по лбу Федоров. — Про главное-то и позабыл. Пожалуй, Кате придется взять на себя и это дело… Или вот что: удить рыбу хватит и двоих, а третий поможет Кате покормить птицу и кроликов. Гусей привезенных пока не выпускайте. Дайте им побольше корму на сегодня. Кроликов перетащите на островок. Ну, кажется, все… Пошли!

Солнце выкатилось из-за леса, словно пылающее тележное колесо. По озеру заклубились редеющие туманы. Над полями медленно потянулись черные стаи воронья.

На пашне слышалось только кряхтенье. Кузя тащил постромки, открыв широко рот и тяжело дыша, Юся Каменный шел, опустив голову вниз, и волосы свешивались ему на глаза, Федоров шагал, задрав голову вверх. Крупные капли пота стекали со лба на нос.

Пахать было трудно. Земля уже два года лежала необработанной: была она ссохшаяся и твердая; комья ломались, как камни; лемехи при толчках вылетали из земли. Никешка, словно приросший к плугу, пахал усердно, забыв про все на свете. Работа была тяжелой особенно потому, что плуг тащило шесть человек, которые тянули его неравномерно, то ослабляя постромки, то дергая так, что Никешка чуть было с ног не валился. Но твердой и опытной рукой он вел плут и резал землю, откладывая широкие, прямые полосы.

В полдень на пашню прибежала Катя. Она принесла кулеш и уху и, поставив все это в тень, сказала несмело:

— Идите полдновать, дяиньки!

— Конча-й-а-ай! — закричал Федоров.

Никешка выдернул плуг и, повалив его на бок, расстегнул мокрый ворот рубахи:

— Вот дочку нажить довелось… Ну, спасибо тебе, красавица, спасибо…

Подсаживаясь к котелкам, Кузя посмотрел на девочку и спросил:

— Чья ж это будет?

— А бабки Степаниды! — ответил за Катю Федоров.

— Богомолки, что ли?

— Во-во! Сама-то старая сумашедчая… Крестик себе сделала из прутиков… Целыми днями в бане торчит. На манер святой отшельницы. А девчонку посылала «в кусочки».

Федоров посмотрел на Катю и засмеялся:

— Бабка-то твоя, поди, уже окочурилась без тебя?.. Кто теперь кусочки собирает ей?

Катя отвернулась:

— Ну ее…

— У нас, стало быть, лучше?

Отдохнув немного после обеда, коммунщики снова впряглись в плуг и снова, хрипя и обливаясь потом, потянулись с постромками на шее по пахоте.

После полден приехал Тарасов. На телеге у него лежал плуг, но лемехи были чисты. Видать, Тарасов только-только собрался на пашню.

Увидев Тарасова, Никешка закричал дурашливо:

— Тпру… Стой, вороны удалые!.. Закуривай!..

Глубокая тишина висела над землей. Раскаленный воздух слепил глаза и дышал таким зноем, что все вокруг казалось белым, дрожащим пламенем. Где-то в вышине, недоступной глазу, звенели жаворонки. Небо висело раскаленное и чистое, лишь кое-где в ослепительно-синих просторах плыли редкие облака, словно клочья белого пара.

А на земле пошаливал сухой и горячий ветер, катился по пашне, поднимая сухую пыль, взвивался вверх и поверху летел к лесу, ероша зеленые кроны деревьев.

— Ух, сушит как! — сказал Тарасов, слезая с телеги.