Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий - Ларри Ян Леопольдович - Страница 71

— Ясно — жалко! Она с Шуркой няньчится, а умрет, так нас заставят.

— Ну, вот, видишь!

Вечерами Мишка и Костя слушали радио, очкастый писал что-то, потом все вместе пили чай. Иногда в чистую половину заходил Грибакин. Усмехаясь и конфузясь, он брал наушники и так вот, с наушниками на лохматой голове, простаивал долгое время. А потом передавал наушники кому-нибудь из ребят и качал головой.

— И до чего это доходит техника?! Хлеще, ить, поповского граммофона шпарит!

Иногда очкастый разбирал приемник, рассказывал, как все это устроено, почему слышно, для чего привинчены разные части, а потом заставлял и Мишку и Костю по очереди собирать приемник.

А в полях шаталась засуха.

Однажды, когда было так жарко, душно и парно, что птицы даже падали без чувств и коровы жалобно мычали на сожженных пастбищах, когда все, казалось, дышало из последних сил, — в белом зное солнца вдруг потемнело и помутнело, словно кто-то кинул в него горстью золы, а вскоре где-то в вышине загремело, словно стая птиц захлопала железными крыльями.

Стало жутко и тихо.

Вдалеке за озером загрохотал гром. Ветер пролетел по дорогам, поднимая желтые столбы пыли. Над полями сверкнули зигзагами молнии и вдруг посыпались на землю одна задругой. Казалось, небо хлестало землю огненным бичом.

И снова зарокотал гром.

Все закружилось, заклубилось, солнце погасло, какая-то муть разлилась над землей, и разбушевалась такая гроза, что в клубившемся мраке лились лишь струи ослепительного света, гремели раскаты грома, шумел ливень и глухо стонали деревья и ветер.

Гроза продолжалась часа два. Колосья полегли. По дорогам потекли целые реки вспененной воды, и чуть только переставало на минуту и начинало проясняться, как тотчас снова раздавался гром, словно тысячи телег мчались по мерзлой земле, и снова лил дождь как из ведра.

Мамка зажгла перед иконами лампаду. Растрепанная и плачущая, она упала на колени, истово крестила себя широким крестом, беспрестанно шевеля бледными губами.

Встала на колени и бабка.

— Мать пресвятая богородица, пронеси напасть мимо нас грешных.

На бабку и мамку смотрел из угла бравый Буденный и как будто потихоньку молодецки закручивал ус.

Батька строгал что-то у печки, не поднимая головы от планки. Ребята, прижавшись друг к другу на полатях, смеялись над маленьким Шуркой, который раскидался от жары и громко сопел во сне носом.

— Во спит!

— А я тоже могу, — похвастался Костя, — я когда сплю, хоть по голове доской трескай, — се равно не проснусь!

— А ну, дай тресну, — лез Мишка.

Костя защищался:

— Пусти! Я ж, когда сплю, сказал!

— Я потихоньку тресну, — приставал Мишка.

— Уйди! Ой!

Бабка бросила молиться, схватила веник и шлепнула со всей силой веником Мишку по голове, а Костю по спине:

— Я вас чертяк… богу даже не дадут помолиться…

И, встав рядом с мамкой на колени, начала снова бить поклоны.

— Бабка-то, — подмигнул Мишка, — думает, бог грозой распоряжается…

И торопливо зашептал Косте на ухо:

— От электричества все это. Учитель нам рассказывал. А бабка — старая дуреха. Ишь веником-то хлещет. Нашла себе по силе. Я вот ей, подожди, отмочу за это штуку.

И Мишка зашептал что-то совсем тихо.

Костя фыркнул от смеха.

— Эй, вы! — прикрикнул отец. — Чего радуетесь? С голоду ж подохнете скоро!

Наконец гроза утихла.

На улице показались люди, некоторые бежали за огороды, сбивались в кучки.

— Конец нам! — вздыхали крестьяне.

— Все посекло!

— Ну, теперь ложись и помирай!

— Сначала подсушило, а теперь и обмолотило, — пытались шутить некоторые. Но было не до шуток. Понурые и унылые крестьяне брели с полей. Силантий Воробьев шел по дороге, посеревший и сгорбившийся, кашлял и бормотал:

— Крышка! Конец теперь!

А на другой день уехал очкастый. Он был печальный и то и дело вздыхал:

— Ах, ребята, ребята! Вот ведь беда какая!

Но ребята не особенно унывали. Они хлопотали вокруг радио. Ползали по крыше, снимая антенну, завертывали приемник и наушник в газету и даже были немножко довольны тем, что очкастый уезжает, а радио переходит в их собственность.

Прощаясь, очкастый расцеловал ребят и записал в маленькую книжку их фамилии.

После отъезда очкастого Мишка и Костя перетащили радиоприемник в свою избу.

Над крышей, точно огромный и пустой колос, выросла радиомачта; к застрехе протянулись провода; на полатях притулился небольшой черный ящик, и под стол ушла тонкая проволока, которая соединила радиоприемник с железным прутом, застрявшим в половицах.

— Радио! — объявил Мишка, закончив установку, но его слова прошли мимо ушей батьки и мамки.

В последнее время они ходили нахмуренные, часто ругались и спорили о чем-то, чего ни Мишка, ни Костя понять не могли.

— Иди, — часто кричала мамка, — поклонись Степану Федоровичу! Ребята ж у нас…

Батька молчал, строгал планки и только изредка бурчал под нос:

— Ну, ну!

Мишка и Костя надевали наушники, слушали с замиранием сердца, как кто-то толстым голосом рассказывал о новой жизни, а иногда протягивали наушники батьке.

— На-кась, послушай, говорят чего!

— А ну вас! — отмахивался батька.

Старый дед однажды залез на полати, нацепил наушники, слушал долго, а потом потихоньку положил уши на овчину, слез на пол и крадучись выбежал вон из избы.

— Тс-с! — закричал дед, размахивая руками. Шаркая валенками, он выскочил в сени. Ребята кинулись за ним. Дед перемахнул через кадки с квашеной капустой и по лестнице взбежал на чердак.

— Эй, кто там? — крикнул дед. — Выходи живо, не то плохо будет!

Ребята захохотали.

— Тс-с, — погрозил дед пальцем. Схватив в руки сук от яблони, он воинственно взмахнул им над головой.

— Эй! Эй! Расшибу! — Это ж по воздуху! — не утерпел Костя. — Не достанешь ведь суком-то!

Дед подозрительно и хмуро поглядел на ребят.

— Кого здесь спрятали? — сказал он недовольным голосом.

— Никого не прятали, — ответил с достоинством Мишка, — потому это есть радио, которое на тыщи верст подает голос.

Дед вернулся в избу, ворча что-то под нос, и молча забрался на печь.

Кроме деда, так никто и не заинтересовался радиоприемником. Батька теперь чаще уходил из дома и возвращался только к вечеру.

Мамка ходила с красными от слез глазами, а бабка то и дело молилась перед иконами.

— Мам! — кричали иногда ребята. — Слушай-ка, поют как!

— А ну вас! — хмурилась мамка.

Вечером приходили Федоров, кривой Лузгин, кузнец Николай и дядя Павел. Они засиживались подолгу, курили и вечно спорили. Все чаще и чаще разговоры шли о какой-то ссуде, но что это за ссуда, ни Мишка, ни Костя долгое время понять не могли.

— Дадут ссуду! Это ж беспременно, — уверял Федоров.

— Так вам и дали! — почему-то злилась мамка. — Брать они мастера, это верно, а уж насчет давать, — пождете еще!

— У кого брать-то? — кричал Федоров. — У тебя, что ли? Много у тебя взяли?.. Эх, темнота!

— Должны дать, — гудел кузнец, — потому есть это своя власть… Не допустят, чтобы с голоду мерли!

— Тебе много дали? — сердилась мамка.

— Не надо было, так и не давали, — гудел кузнец, — а теперь беспременно дадут. В которых местах недород — беспременно дают ссуду.

— Да и куда ж податься? — моргал единственным глазом Лузгин. — Або к кулаку, або до своей же власти. Это ж понимать надо!

— Понимаете вы! — кричала мамка. — Ребята с голоду пухнуть начали, а вы тары-бары растабарываете. Силантью поклониться надоть. К Силантию с нуждой итти надоть!

— Врешь, тетка! — стучал Федоров кулаком по столу. — Не резон это, чтобы беднота перед кулаком поклоны била.

— Время еще терпит, — примиряюще говорил батька, — ты это не бреши, что с голоду пухнем. Хватает пока. А там поглядим.