Добывайки - Нортон Мэри - Страница 15

— Этого я не скажу, — отвечал ей Крэмпфирл низким, рокочущим басом. — Я одно знаю: он бродил по полям за Паркинс-Бек, все склоны облазал и вроде бы звал кого-то из кроличьих норок.

— В жизни такого не слыхивала! — сказала миссис Драйвер. — Дай­те ваш стакан.

— Самую малость, — сказал Крэмпфирл. — Хватит. На печень дей­ствует… слишком сладко… это вам не пиво, тут и спору нет. Да, — про­должал он, — когда он увидел, что я иду с ружьем, он притворился, будто вырезает себе палку. Но я-то его уже давно заприметил и слышал, как он кричал. Носом прямо в кроличью норку. Провались я на этом месте, если он не завел хорька! — Послышался глоток. — Да, — сказал он наконец, и Арриэтта услышала, как он поставил стакан на стол, — хорька, по имени какой-то дядя.

Арриэтта невольно дернулась всем телом, секунду удерживала равно­весие, размахивая руками, и упала с табурета. Табурет с грохотом отка­тился к стене, ударился о комод и перевернулся.

— Что это? — спросил Крэмпфирл.

Наверху наступила тишина; Арриэтта затаила дыхание.

— Я ничего не слышала, — сказала миссис Драйвер.

— Вроде бы где-то там, под полом, возле плиты.

— Ничего страшного, — сказала миссис Драйвер. — Это угли падают.

Часто бывает. Другой раз даже вздрогнешь, когда сидишь тут одна… Ну-ка, передайте мне ваш стакан, осталась самая малость… чего уж тут, надо кончать…

«Они пьют добрую старую мадеру», — подумала Арриэтта и, осторожно подняв табурет, стала рядом, глядя наверх. Сквозь трещину в потолке ей был виден свет, исчезавший время от времени, когда заслоняли свечу.

— Да, — продолжал Крэмпфирл, возвращаясь к своему рассказу, — и когда я подошел к нему с ружьем, он и говорит мне с таким невинным видом, верно, чтобы сбить со следа: «Тут нет где-нибудь поблизости бар­сучьей норы?».

— Хитрюга! — сказала миссис Драйвер. — Чего только не придумают эти мальчишки!.. Барсучья нора!.. — И она засмеялась своим скрипучим смехом.

— У нас тут, и правда, была раньше барсучья нора, — продолжал Крэмпфирл, — но когда я показал ему, где ее искать, он, вроде, и внима­ния не обратил. Просто стоял и ждал, когда я уйду. «Ну что ж, посмотрим еще, чья возьмет», — подумал я и сел на землю. Так мы и сидели — он и я.

— Ну и что дальше?

— Пришлось ему в конце концов уйти. И хорька оставить. Я еще по­дождал, но хорек так и не вылез. Я уж во все глаза глядел… и свистел. Жаль, не расслышал я, как он его звал. Вроде какой-то дядюшка… — Арриэтта услышала резкий скрип стула. — Пойду-ка я, — сказал Крэмп­фирл, — запру кур.

Хлопнула кухонная дверь, и над головой вдруг послышался грохот — это миссис Драйвер ворошила угли в плите. Арриэтта тихонько поставила табурет на место и пошла на цыпочках в столовую, где нашла одну мать.

Глава тринадцатая

Хомили гладила, низко склонившись над гладильной доской, с грохотом ставя утюг на подставку и то и дело откидывая волосы с глаз. По всей комнате на французских булавках, ко­торые Хомили приспособила под «плечики», висело выстиран­ное белье.

— Что там случилось? — спросила Хомили. — Ты упала?

— Да, — ответила Арриэтта, тихонько садясь на свое место у очага.

— Ну, как «мурашки»? Уже появляются?

— Не знаю, — сказала Арриэтта. Она обхватила руками колени и по­ложила на них подбородок.

— Где твое вязанье? — спросила Хомили. — Что с тобой делается пос­леднее время? Ума не приложу! Все время бить баклуши… Может, тебе нездоровится?

— Ах! — воскликнула Арриэтта. — Оставь меня в покое!

И на этот раз — в кои-то веки! — Хомили ничего больше не сказала. «Это весна, — подумала она, — со мной тоже иногда так бывало в ее годы».

«Мне нужно увидеть мальчика, — думала Арриэтта, уставившись не­видящими глазами в огонь. — Я должна узнать, что случилось. Я долж­на услышать, все ли у них в порядке. Я не хочу, чтобы мы вымирали. Я не хочу быть последней из добываек. Я не хочу… — здесь Арриэтта совсем уткнулась лицом в колени, — всю жизнь жить вот так… в темно­те… под полом…»

— Без толку готовить ужин, — сказала Хомили, нарушая тишину, — отец отправился в Ее комнату. А тебе известно, что это значит.

Арриэтта подняла голову.

— Нет, — сказала она, едва слушая. — А что это значит?

— А то, — сердито ответила Хомили, — что он вернется часа через полтора, а то и позже. Он любит бывать у Нее, болтать с Ней о том, о сем, рассматривать вещи на Ее туалетном столе. И это не опасно, когда мальчишка уже ушел спать. Отцу не нужно ничего определенного, — про­должала она, — все дело в новых полках, которые он смастерил. Говорит, они выглядят слишком уж пустыми, может, он добудет для них какую-ни­будь мелочишку…

Арриэтта вдруг села прямо, вытянулась в струнку: ее неожиданно пронзила мысль, да такая, что перехватило дыхание и задрожали колени. «Часа полтора, а то и больше», — сказала мама… И все это время ворота будут открыты!

— Ты куда? — спросила Хомили, когда Арриэтта пошла к дверям.

— В кладовые, — сказала Арриэтта, прикрывая свечу рукой от сквоз­няка. — Я недолго.

— Не разбросай там ничего! — крикнула вдогонку Хомили. — И осто­рожнее с огнем!

Идя по проходу, Арриэтта подумала: «Я не говорила неправды. Я иду в кладовые… поискать шляпную булавку. А если я найду булавку (и ку­сок бечевки… тесьмы там, я знаю, нет), я все равно буду «недолго», ведь мне надо вернуться раньше папы. И я делаю это ради них, — упрямо ска­зала она себе, — и когда-нибудь они еще скажут мне спасибо». Но все равно ее не покидало смутное чувство вины. «Хитрюга» — вот как назвала бы ее миссис Драйвер.

Арриэтта нашла шляпную булавку с перекладинкой наверху и привя­зала к ней бечевку, крепко-накрепко обмотав вокруг перекладинки вось­меркой, затем увенчала свои труды, запечатав узел сургучом.

Ворота были открыты; добравшись до последних ворот, под куранта­ми, Арриэтта поставила свечу посреди прохода, где та не могла причинить никакого вреда.

В большом холле было полутемно, повсюду протянулись огромные те­ни, под привернутым газовым рожком парадной двери лежал круг света, еще один рожок еле мерцал на лестничной площадке на полпути наверх. Потолок уходил далеко в высоту и мрак, вокруг было необозримое про­странство. Арриэтта знала, что детская находится в конце коридора на вто­ром этаже и мальчик уже в постели, — мама только что упомянула об этом.

Арриэтта наблюдала, как отец закидывает булавку на стул, по сравне­нию с этим взобраться на ступеньки было легче. Мало-помалу в ее движе­ниях появился какой-то ритм: бросок, подъем, снова бросок… Металличе­ские прутья, придерживающие дорожку, холодно поблескивали в темноте, но сама дорожка была мягкая и теплая, на нее так приятно было прыгать.

На площадке Арриэтта немного посидела, чтобы отдышаться. Полумрак не пугал ее, она всю жизнь прожила в полумраке, она чувствовала себя в нем как дома, а сейчас темнота даже служила ей защитой.

Поднявшись на верхнюю площадку, Арриэтта увидела распахнутую дверь, из которой на пол падал золотой квадрат света, словно перегоражи­вая коридор. «Придется пройти здесь, выхода нет», — сказала, подбадри­вая себя, Арриэтта. Из комнаты доносился монотонный голос.

— Эта кобыла, — говорил голос, — была трехлетка, которая принадле­жала моему брату… не старшему брату, а тому, что жил в Ирландии, — младшему, которому принадлежали «Старый Друг» и «Милочка». Он не­сколько раз включал ее в скачки по пересеченной местности… но, когда я говорю «несколько раз», я имею в виду три… во всяком случае, не мень­ше, чем два… раза. Ты видел когда-нибудь ирландские скачки по пересе­ченной местности?

— Нет, — ответил другой голос; он звучал немного рассеянно.

«Это отец, — внезапно поняла Арриэтта, и сердце подпрыгнуло у нее в груди. — Он разговаривает с тетей Софи, вернее, тетя Софи разговари­вает с ним». Она крепко схватила булавку с болтающейся веревочной пет­лей и побежала через освещенное место в темноту коридора. Пробегая ми­мо распахнутой двери, Арриэтта увидела мельком горящий камин, лампу под абажуром, поблескивающую мебель и темно-красные парчовые пор­тьеры.