Богатырь сентября - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 32

– густыми голосами подпевали кузнецы.

Внезапно белка сорвалась с наковальни и широким прыжком перенеслась прямо в горн! Туда, где лежали на углях двенадцать золотых волосков.

Над багряными углями взвилось высокое пламя. Гвидон вскрикнул и чуть не выпустил ручку, но волшебство огня, звона и пения держало его, вело, не давало остановиться и сбиться с ритма.

– звенело по кузнице, и явно слышалось, что поют два мужских голоса и один женский. Ошалев, Гвидон смотрел, как белка продолжает плясать внутри пламенного облака. Танец ее изменился – из ловкого и задорного хороводного он стал диким, причудливым, белка скакала и вертелась колесом, все быстрее и быстрее.

Белка вертелась так быстро, что очертания зверька слились в одно огненное колесо. Кузнецы подсвистывали, молоты звенели, женский голос пел…

А потом пламя прояснилось, из рыжего стало янтарным, желтым, почти белым… И Гвидон увидел, что внутри пламенного облака пляшет не белка, а человеческая фигура – стройная девушка с буйной волной огненного-рыжих волос до самых пят. Она была обнажена – да и какая одежда уцелела бы среди такого жара, но сама не испытывала неудобств – пламя было ее родной стихией. Она плясала, вертелась, и чем дольше Гвидон смотрел, ошарашенный и очарованный, тем сильнее ему казалось, что он уже видел этот танец. У себя дома, в Лебедине-граде, на последнем пиру, но принял за хмельное наваждение.

– Хорош! – вдруг закричал кузнец. – Готово!

Он потянулся к горну и клещами вынул пучок солнечных волосков – теперь они сияли нестерпимым алмазным блеском. Положив солнечные волосы на наковальню, оба брата принялись работать молотами… а из горна выскочил огромный сгусток пламени и припал к каменному полу.

Гвидон зажмурился от волны жара. А когда открыл глаза – в паре шагов от него стояла девушка, одетая густым облаком пламенеющих рыжих волос. Яркие глаза цвета изумруда смотрели прямо на него – чуть раскосые, смеющиеся. Девушка была красива какой-то задорной, непокорной красотой – овальное лицо, рыжеватые изогнутые брови, словно тонкий хвостик шаловливого пушистого зверька, чуть вздернутый нос, веснушки на щеках. Он видел ее в первый раз, а она смотрела так, будто хорошо его знает. Предстань перед ним вдруг змей огнедышащий – Гвидон и то не был бы так потрясен. Слишком долго смотрел на огонь, рябит в глазах? Он снова моргнул, ожидая, что видение рассеется. Но, когда опять глянул, девушка никуда не делась, зато обзавелась коротким платьем из рыжего меха. Руки и одно плечо оставались открыты, а снизу оно не доходило и до середины бедра. Глаза огненной девушки – яркие изумруды – казались неотвратимо знакомыми.

– Здравствуй, князь ты мой прекрасный! – насмешливо произнесла девушка, тоже отчасти знакомым голосом. – Что затих, как рак безгласный?

– Почему рак? – ошалело пробормотал Гвидон.

– Потому что глаза тоже на стебельках выпучились!

– Это ты, что ли, Милитриса Кирбитьевна?

– Фуууу!

Девушка выдохнула, как после тяжелой работы, и, пройдя сквозь стену кузницы-горы, исчезла.

Качать мехи было больше не надо, и Гвидон, только глянув, как дружно братья-кузнецы работают молотами, побежал за девушкой.

Она обнаружилась на опушке дубравы: здесь протекал ручеек, и девушка, стоя перед ним на коленях, опустив голову к воде, жадно пила. Гвидону бросились в глаза ее чистые розовые пятки – будто и не плясала на багровых углях и раскаленных добела волосках Солнца. Свою длиннющую рыжую гриву она придерживала, свернув в жгут и накрутив на локоть.

Гвидон подошел и остановился в трех шагах. Девушка пила так долго, что ему вспомнился тот змей, который проглотил три мешка соли и потом пил, пока не лопнул.

Но вот она выпрямилась и села на траву. Посмотрела снизу вверх на ошарашенного Гвидона и выразительно заявила:

– Сам ты Милитриса Кирбитьевна! А я – Смарагда!

– Смара… – Гвидон встал на колени, чтобы не смотреть на нее сверху вниз.

Девушка подобрала под себя ноги, но и так они почти целиком остались на виду.

– Смарагда! Чтоб ты знал, – она подалась к нему, уставившись ему в глаза своими изумрудными глазами в загнутых черных ресницах, – я не-на-ви-жу песенки! И орешки – ненавижу! И дом хрустальный! Сестра моя Кикнида отлично угнездилась в белом свете – вышла за тебя замуж. Насчет меня у матушки были другие замыслы, но меня они не устроили. И вот что я получила в наказанье: хрустальный дом со стрелецким караулом и корзину орехов… Ну и где теперь твой золотой город, мой прекрасный князь Гвидон? Не знаешь? А я знаю…

– Сестра? – Из этой речи Гвидон все же уловил главное. – Кика – твоя… сестра? Или ты – ее?

– Мы – сестры. Она – старшая, я – младшая. Медоуса – наша мать, Тилган-чародей – наш отец. Теперь понял?

Гвидону вспомнилось, как Тилган ласково чесал белке за ушком, а она держалась так, будто хорошо его знает. Теперь эта загадка получила разгадку… но голова шла кругом только сильнее.

Это – сестра Кикниды? Сколько Гвидон ни вглядывался в шаловливое личико, не находил в нем ничего общего со строгими чертами и величавой красотой своей Царевны-Лебеди.

– Но… кто тебя в орех засадил? Почему ты была белкой?

– Эх-хе… Эх-хе-хе! – многозначительно пропела Смарагда, вытягивая ноги и всем видом намекая, что беседа выйдет долгая. – В орех меня засадила мать. И белкой сделала она. Потому что я не такая умная и хитрая, как Кика. Ей изначально Тарх Мракотович полюбился, да матушка наша хотела ее за тебя выдать.

– Что? – Смысл ее слов не укладывался у Гвидона в голове. – Кто полюбился?

– Да Тарх-волот!

– Кому?

– Да Кике же! Сестре моей!

– Что ты несешь, рыжая? Кика – моя жена, она меня любит!

– Хитрая она, Кика. – Смарагда посмотрела на Гвидона с жалостью. – Всех провела: и мать, и отца, и тебя! И Царя Морского самого! Любила она Тарха, да матушка хотела ее выдать за тебя. Она и прикинулась, будто согласна…

– Погоди! – Гвидон взмахнула руками. – Чего ее матушка хотела? Я сам ее нашел! Как из бочки вышел, так увидел – коршун ее чуть не склевал, не погубил! Если б не я…

– Ох ты батюшка орел Владимир! – закричала Смарагда. – Очнись, князь! Ты ведь знаешь уже, кто был тот коршун!

– Это был…

Гвидону вспомнился Тилган, его шрамы на груди и один на шее – от той первой стрелы-тростинки.

– Это отец наш, Тилган-чародей! – подтвердила Смарагда. – Не склевал бы он дочь родную! Это Кика и придумала: притвориться, будто ей гибель грозит, чтобы ты ее спас. И мать того же хотела, вот они отца и уговорили тебе представление показать! Все вышло как по писаному. Так она тебя и завлекла. А потом, как ты в Деметрий-град шмелем прилетел, матушка сама тебе и рассказал: мол, царевна есть, что не можно глаз отвесть… Ты ж простой души дитя – про что услышишь, того и захочешь. Вот и пришел сам к ней просить: вынь да положь тебе царевну. Она и явилась во всей красе. А меня мать в белку превратила и вам на потеху служить заставила! Под караул стрелецкий!

– Погоди! – повторил Гвидон, задетый попреками в простоте. – Но зачем Кике надо было за меня выходить, если, как ты говоришь, все подстроено…

– Да ради города же твоего. Никогда бы Понтарх Кике не сотворил такого города, а тебе – со всей радостью. Она у него для тебя город выпросила – как бы в благодарность за спасение. Понтарх вспомнил отца твоего, их дружбу давнюю, вот и решил помочь – город тебе построил. Город Кике и нужен был, а не ты. А как стала она хозяйкой, так и улетела вместе с ним в Волотовы горы. И теперь она не просто беглая чародейка, а богатая невеста, царевна, с собственным владением! Такой невестке не только царь Салтан, но и Мракота обрадовался. У нее теперь не жизнь, а наслаждение: и город у нее, и Тарх ее любезный, и царицей она станет в самих Волотовых горах! Ты ей более не надобен, можешь опять в бочке жить! – ехидно добавил Смарагда.