Богатырь сентября - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 18

– Ух, ух! – заухала она, хлопая себя по бокам. – Русский дух сам на ложку садится, сам в рот катится!

– Гвидоооон! – закричал Салтан, пытаясь заглушить эту песню. – Где мой сын, куда ты его дела, жаба переодетая! Если ты его тронула, я тебе все кости переломаю! По одной!

Он напрягся, забился, пытаясь вывернуть руки из веревок, но те, хоть и была повязаны неумело, держали.

– Батя… – донеся до Салтана хриплый, удивленный голос. – Ох ты, черт морской!

Гвидон проснулся от удара в лоб – чем-то небольшим, но твердым. С трудом проморгавшись, успел заметить, как что-то мелькнуло перед лицом – и снова ударило его в лоб. Хотел поднять руку, отмахнуться – не смог, руки почему-то не поднялись.

– Гвидооон! – отчаянно звал хриплый от ярости голос отца. – Где ты? Ты жив? Отзовись!

– Я здесь… Бес перехожий, батя, я связан!

В ответ раздалось рычание, напугавшее Гвидона сильнее, чем зрелище обезумевшей хозяйки с острым ножом в руке.

– Ах ты, тварь!

Бархатный мешочек на груди отчаянно дергался, как будто и в нем какой-то пленник рвался на свободу. Это он и бил Гвидона в лоб, как тот сейчас сообразил. Гвидон спустил ноги с лавки, сел и напрягся, проверяя крепость пут. Салтан, тоже связанный и голый, приготовленный к разделке, лежал на столе, вокруг скакала безумная баба с ножом, и от этого зрелища в жилах Гвидона вспыхнула такая ярость, какой он за собой не знал.

Подняв к лицу связанные руки, он вцепился зубами в путы на запястьях. По зубам его пробежал огонь, засаленные веревки вспыхнули, так что на руках его появились браслеты из пламени. Несколько мгновений – и веревки сгорели, осыпались черными хлопьями гари. Выхватив с пояса нож, Гвидон перерезал путы у себя на ногах и вскочил.

– А ну прочь от отца моего, чертовка кривая!

Не обращая внимания на головную боль, Гвидон вскочил и ринулся на Харитину. Заметив его, она взвизгнула и метнулась прочь. Князь гонялся за ней вокруг стола, но та, несмотря на полноту, оказалась так проворна, что молодой здоровый парень не мог ее догнать. Они бегали по избе, вокруг очага, где уже горел яркий огонь и закипала вода в огромном котле, и толстуха ловко пряталась за облаком пара. Гвидон бросал в нее то ложку, то полено, то горшок – что попадалось под руку, но не мог попасть.

Вот она опять метнулась к столу, занося нож над грудью Салтана; тот, хрипло рыча, изогнулся, пытаясь сползти со стола на пол. Мешочек на груди Гвидона скакал на шелковом шнурке, как бешеная собака на привязи.

– Да чтоб тебя гром побил!

Гвидон сорвал мешочек с шеи метнул в толстуху. На сей раз попал – та повалилась копной, раскинув руки и ноги. Нож выпал из пальцев и откатился в сторону. Гвидон кинулся к Харитине. Она уже пыталась встать и, когда он ее схватил, ловко извернулась и вцепилась зубами ему в руку. Вскрикнув от неожиданной острой боли – это была первая рана, полученная им в жизни, – Гвидон, себя не помня от злобы, подхватил толстуху, поднял на вытянутых руках и запустил головой в котел.

Горячая, почти кипящая вода расплеснулась морской волной – разлетелась по всей избе, брызнула и Салтана на столе, и Гвидона. Рукавом стирая воду с лица, князь невольно облизнулся: вода была соленой, точно как в море.

– Отца моего сварить задумала, жаба! – с трудом выдохнул он. – Теперь сама на корм псам пойдешь.

В котле шла отчаянная возня, тот раскачивался на цепях, как лодчонка в бурном море. Бешеными змеями шипели угли, пара было что в бане. Когда пар несколько развеялся, из бурлящей воды высунулась голова.

– Помогите! – тонким заполошным голосом закричала голова – облепленная мокрыми волосами, неузнаваемая. – Боже святый, Николай Милостивый, Параскева Пятница! Спасите помогите, душеньку мою не губите!

– Ишь, о святых вспомнила!

– Вынь ее, – хрипло велел Салтан. Ему удалось подняться, и он сидел на столе, глядя сверху в котел. – Сдается, я ее знаю. Да и ты тоже.

– Ну… – Гвидон почесал в затылке, убрал растрепанные мокрые волосы с глаз. – Как скажешь, бать.

Он подошел и вытащил из котла… кого-то совсем незнакомого. Это была не толстуха Харитина; тоже женщина, но тощая как щепка и повыше ростом.

– А это что за диво? Откуда взялась? Сколько ж вас там?

Ошарашенный Гвидон заглянул в котел, где почти не осталось воды, но ни Харитины, ни еще кого там не обнаружил.

От огня остались мокрые угли, свет резко упал. Тощая баба тряслась возле очага, обхватив себя за плечи и согнувшись. С насквозь мокрого сарафана и тонкой косы ручьем лилась вода. В темноте сияние Гвидона усилилось, и он рассмотрел, что это девица – помоложе Харитины, с длинным узким лицом, с длинным носом. Оба зажмуренных глаза по виду были здоровы. И что-то он видел в ней знакомое…

– Ты кто такая?

– Ир… Ир… Иро… Ироида я-аа, – стуча зубами, выговорила та. – Ди… Диевна. Тетка твоя, князь Гвидон Салтанович.

– Что ты брешешь? – Гвидон нахмурился, изумленный таким диковинным враньем. – Бать?

– А похожа, – сказал со стола Салтан. – Сына, развяжи меня уже наконец!

Гвидон подошел к столу, огляделся, но брать мясницкий тесак не стал, а вместо этого нашел свой нож. Осторожно разрезал веревки, и Салтан наконец слез со стола, потирая запястья – в яростных попытках освободиться содрал кожу. Сидя на столе, уставился на девку из котла: та сидела у очага, сжавшись в комок, обхватив коленки и уткнувшись в них мокрым лицом. Тускло-рыжие волосы, тоже насквозь мокрые, свисали с плеч сосульками. Поглядев на нее, потом на себя, Салтан принялся искать впотьмах свою одежду.

– Сына, иди посвети!

Гвидон подошел в лавке, куда хозяйка уложила Салтана спать. Тот стал разбирать валяющееся рядом тряпье и снова выругался: кафтан-то он перед сном снял, но сорочка оставалась на нем, и ее безумная баба разрезала, чтобы стянуть с бесчувственного тела.

– Я з-зашью… – услышал Салтан всхлипывающий голос, пока вертел сорочку, не зная, что теперь с ней делать.

Натянув штаны, он набросил на плечи кафтан и подошел к очагу. Мокрая девка, не разгибаясь, приподняла лицо и устремила на него испуганный, виноватый, смущенный взгляд. Дешевый синий сарафан плотно облепил тощее тело.

– Встань!

Даже полуголый, Салтан умел приказать, не повышая голоса, но очень убедительно: сказывался опыт тринадцати лет на троне.

Мокрая девка поднялась, бросая на гневного царя робкие взгляды. С растрепанными черными волосами, с золотым крестом, сверкающим среди темной поросли на груди, уперев в бока сильные руки, с нахмуренными бровями, Салтан был истинно грозен, как повелитель грома небесного, и даже наброшенный на плечи алый кафтан сейчас напоминал крылья из пламени.

– Не погуби, государь-батюшка… – Девка хотела было упасть в ноги, но Салтан движением брови заставил ее замереть. – Не виноватая я… Колдовство, чары черные…

– Ты ведь Ироида? Елены сестра? Повариха?

– Ироида я… Диевна… Свояченица твоя.

– Как сюда попала?

– Да вот как… город исчез, а меня сюда забросило. И сказала мне ведьма-колдунья: коли ты такая охотница пиры готовить, будешь тут сидеть и путников проходящих… на мясо пускать…

– И многих ты уже съела? – ужаснулся Гвидон. – Ты нас ли не пыталась человечиной кормить? Бать, меня сейчас вывернет!

– Никого, князь-батюшка, не съела, Алатырь-камнем клянусь! Вы первые и пришли…

– Тебя заколдовали в это страшилище? Постой!

Салтан движением руки пригласил Гвидона подойти ближе – посветить, другой рукой взял Ироиду за подбородок.

– У тебя оба глаза здоровы! Ты излечилась!

– Излечилась, милостью божьей! – Ироида бросила обиженный взгляд на Гвидона. – А то как куснула меня вредная мошка… а за что? Что я сделала? За мое-то усердие, за умение, за всегдашнее трудолюбие, в прислугу при родной сестре меня определили, да еще и зрения лишили!

– Ладно, ладно! – прервал ее недовольный Салтан. – Завела музыку! Вернемся домой – выдам тебя замуж. Найду боярина какого, вдовца, что поесть любит.