Во тьме окаянной - Строганов Михаил - Страница 53

Старик сдержано улыбнулся и принялся разжигать по стенам светильники:

– Пусть буду тебе зваться Иаваном или Иваном, как привыкнешь. По призванию да по Божьему поручению я медвежий пророк…

Данила пытался уловить малейшее движение мускулов, зацепиться за мимическую игру на выразительном лице, лишь бы убедиться в правдивости его слов.

– Выходит, и у медведей сыскался пророк?

– Отчего нет? – невозмутимо ответил старик. – У всей твари Божьей есть свой ходатай, пророк да апостол. Медведь так и вовсе зверь крайний, подобного ему и не встретишь.

– Отчего же он крайний? – допытывался Данила, не ослабевая своего внимания. – Зверь как зверь. В мире куда причудливее встретить можно…

– Медведь – первый и последний зверь, что райский мед с запретного древа вкусил. Оттого половину своей жизни живым бродит, половину в берлоге лежит, как мертвец в гробу. По краю бытия странствует, двоедушник: одна душа в нем от райского сада, другая – от ярости змеиной. Оттого он и сам в себе двоится: бесстрашный трус да безгрешный богохульник, не то воевода, не то юрод…

Данила подумал, что ветхий днями медвежий пророк наверняка застал людей, слышавших изустно о райском саде, кто владел языками звериными и птичьими, кто еще умел не умирать, а возвращаться…

– Значит, здесь мое место, рядом с тобой? И судьбою уготовано быть не во свете и не во тьме, но стать карающим хранителем, что воздает любовью за любовь и платит злом за зло?

Иаван протянул Даниле деревянную чашу, полную отвара пьянящих райских трав, что одних лишают жизни, а других от смерти возвращают к ней:

– Ни я об этом не ведаю, ни ты об этом не знаешь. Но видит Бог сердце твое, оттого и направляет путь твой…

Глава 34. Видение Даниила

Белая, залитая вечерней зарею снежная равнина тянулась бесконечно долгим полотном, переламываясь у горизонта и заползая на играющее скупыми красками закатное зимнее небо. Тени ложились все дальше, пока и вовсе не стали медленно исчезать, смешиваясь с надвигавшимися сумерками… Снег был нетронутым, воздушным и почему-то теплым, словно птичий пух. Данила посмотрел вниз – он шел и не оставлял за собой привычных осторожных следов.

«Словно по облакам, что шествующий ангел по снам праведных…»

Солнце стремительно пряталось за горизонтом, последними лучами цепляясь за еще багряную полосу неба, ставшего уже ночным и иссиня-черным. Стало так тихо, что Данила перестал различать даже свое дыхание. Он оглянулся: надвигающаяся темнота стремительно скрывала необозримую прежде снежную равнину, а может, и не снежную, а песчаную пустыню без берегов, по которой на золотом верблюде ездил солнечным днем вечно дремлющий и уставший милосердный Бог. Тот самый, что однажды сотворил за шесть дней весь этот видимый и незримый мир, населяя его живыми душами птиц и пресмыкающихся гадов, а также человека по образу и подобию Своему, и благословил его, потому что увидел Бог, что это хорошо. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал. И вот теперь, дремлющий, едет неспешно на Своем белом верблюде к самому горизонту, унося надежду отыскать первозданный праведный путь.

– Господи, услышь меня! – Данила закричал изо всех сил, бросаясь вслед уходящего в бесконечность верблюда. Но чем сильнее бежал, разрывая от натуги жилы, тем дальше от него становился уходящий за горизонт Создатель, тем никчемнее казалось его стремление докричаться и догнать Бога.

– Пусть так, Господи… – Данила рухнул на остывающий предзакатный песок, а может, на раскаленный, как лава, снег…

Плачет Данила горючими, детскими слезами, какие ведал только по убиенной матери. Рыдает, не стесняясь ни слез своих, ни сокрушенного сердца. Слезы жгут глаза, застилая видение, обращая его в беспредельную соляную пустыню…

– Пусть так, Господи… и это приму…

Давно, совсем другому, чистому сердцем, негромко, почти нашептывая, мама пела ему перед сном о прощении и надежде. В тех ли словах, или в ее убаюкивающем голосе, или в выпавшей несправедливой рабской доле открывалась истина, которую не прочтешь в книгах, не отыщешь у мудрецов, не услышишь из уст праведников.

Данила с трудом поднимается. Он все потерял и потерян сам. Идет без цели, в никуда. В последнее одиночество…

Теперь уже смотрит вокруг – в мире кроме сумерек ничего не осталось, только вниз, в ярую соль под босыми ногами, следя, как, просачиваясь и перетекая между пальцами, намокают в его крови острые кристаллы…

В надвигающейся на мир тьме Данила с тревогой вспомнил убиенного волками отрока Пахомку из строгановского Орла-городка, которого обещал уберечь и не уберег.

«Как же ему с перебитою шейкою в Царствие Небесное дорогу сыскать… одному, без провожатого, в смертной тьме… Не сыщет, заплутает, пропадет…»

Данила с тоской посмотрел на ложащиеся окрест густые мазки мрака, поспешно заполняющего собой нескончаемую пустыню соли.

«Сподобил бы Господь помочь в последний раз, разрешил подать отроку ничтожный знак или след малый оставить… Малец следопытом рос, догадливым… На сей раз бы спасся… За то и души своей не жалко отдать…»

Он разжал сведенные судорогой ладони и увидел, как выскользнула и упала на бесконечную соляную дорогу серебряная монета с отчеканенным ликом Христа. Смертные деньги, в уплату могильщику… Данила нагнулся, чтобы подобрать бесценную реликвию, и не смог – непомерно велика стала ее тяжесть.

«Неужели после меня останется только могила? Быть погребенному здесь? – Данила посмотрел на затертый, еле просматривающийся лик Спасителя. – Что останется, что прорастет новой жизнью от шрама соли на времени? Сгинуть бесследно, истаяв, как свеча от пламени…»

Последние багряные краски тихо сходили с края небес, превращаясь в непроглядную глубину опрокинувшейся вечности. Соль плавилась под ногами и, растекаясь широкой рекой, застывала пластами и друзами хрусталя, превращая пустыню в подобие неба.

– Господи, был ли смысл жить, и осталась ли для меня надежда?

Его глаз коснулся Свет: легкий, льющийся, заполняющий через край, какой иногда приходит во снах, но только теплый, живой, пахнущий дождем и цветущими травами, легким дымом костра, нежным духом только испеченного хлеба и парного молока.