Ненужная мама. Сердце на двоих (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 37

- Алиска? – сипло выдыхает Вика, и ее ладонь взметается в воздух, бережно накрывает Алискину макушку. - Я так скучала по тебе.

Присев, обнимает ее, как родную дочь. Плачет, расцеловывает румяное детское личико. Лисуня смущается и звонко хихикает, а у меня внутри все взрывается. Натянутые, как канаты, нервы – рвутся по одному.

Хочется подойти к девочкам, но я запрещаю себе нарушать хрупкую идиллию. Привык, что всегда только все порчу. Наблюдаю за ними на расстоянии, убрав руки в карманы и сжав их в кулаки. Дышу через раз, чтобы не мешать им.

Остановить бы момент и поставить его на бесконечный повтор. Но Вика вдруг вскидывает заплаканный взгляд и фокусируется на мне. Мгновенно мрачнеет. Хмурится. С неподдельным волнением осматривает Алиску.

- Что беспокоит? – уточняет у меня строго. – Заболела? Карту взял? – чеканит отрывисто.

Бережно обхватив довольную дочку за ладошку, ведет ее в сторону кушетки. Я же отсчитываю секунды до своей смертной казни. Откашлявшись, выдаю честно:

- Нет, все в порядке. Мы пришли, чтобы повидаться с тобой, - пожимаю плечами.

Одним лишь вспыхнувшим взглядом Вика будто дает мне пощечину, после чего добивает словами.

- Гордей!.. Витальевич, - повышает голос, не сдерживая гнева. Опирается ладонью о стол, врезаясь пальцами в его край. Костяшки белеют, на тонком запястье выступают венки. – По вашему мнению, здоровье ребенка – это шутки? – отчитывает, как сопливого пацана. – Или способ манипуляции?

- Мавика! – дергает ее за халат Алиска, забирая все внимание.

Мама Вика все-таки… Признала…

Я рад, что не «бяка», как меня собственные дети нарекли. Вика этого не заслуживает.

- Кто? – переспрашивает она, не расшифровав детскую фразу. – Хочешь чего-нибудь, солнышко? – лепечет ласково, любовно. - Пить?

- Неть, - активно машет растрепанными косичками. Топает к дивану, где я забыл куклу, несет ее Вике в качестве взятки. И повторяет по слогам: - Ма Ви-ка… ну-ну-ну, - грозит ей пальчиком, просит не кричать на меня. А пока Вика забывает, как дышать, невозмутимо сообщает: - Па хо-ло-сый.

Широкая, наивная детская улыбка становится разрывным выстрелом в голову даже для меня. Страшно представить, что чувствует «ма Вика».

Глава 26

Виктория

«Ма Вика», - пульсирует в ушах, уколом адреналина отзываясь в истерзанном сердце и растекаясь целительным эликсиром по венам. До боли в суставах сжимаю старую, мягкую куклу, которую отдала мне Алиса. Подарила, чтобы я не ругалась.

- Па хо-ло-сый, - выговаривает по слогам, вцепившись пальчиками в край моего халата.

Согласна, моя малышка. Он хороший. Для тебя – доченьки от любимой женщины.

Отогнав навязчивое жужжание ревности я через силу растягиваю губы в улыбке. Стараюсь не смотреть на Гордея, который по-прежнему нависает над нами и давит гнетущей энергетикой. Подхватываю Алиску на руки, и, пока несу ее к дивану, она неловко обнимает меня крохотными ручками за шею. От ее нежного «ма» за ребрами не стихает пожар, как бы я ни старалась найти этому обращению разумную причину. Видит бог, я бы попыталась заменить ей маму – моей любви хватило бы на троих. Но…

- Как ты, Алисонька? - ласково спрашиваю. – Все нормально? Ничего не болит? – на всякий случай уточняю, при этом простреливая быстрым, вопросительным взглядом Гордея. Знаю, что ребенок не сможет ответить осознанно, поэтому деток и лечить сложнее, чем взрослых.

- На-ма-на, - забавно коверкает слово крошка, а ее отец подтверждает это кратким кивком.

Усадив девочку спиной ко мне, перебираю пальцами кончики косичек. Не замечаю, как погружаюсь в свои чувства и мысли, как в мутный омут. Машинально снимаю с маленькой головки разноцветные резинки, бережно распускаю волосы. Наклонившись, касаюсь губами ее затылка, вбирая носом запахи ванильного молока, конфет и… парфюма Гордея. Наверняка он так же целовал дочку и не мог надышаться.

- Ты знал, что Алисе я отказать не смогу, - как можно ровнее произношу, в то время как в груди клокочет обида.

- Знал, - невозмутимо отзывается Одинцов, возвышаясь бесчувственным истуканом.

Не приближается, следит за нами со стороны, словно врос корнями глубоко в пол.

Мрачный, смурый, серый, как надломленный кусок гранита. Он будто постарел за два с лишним года, осунулся, похудел еще сильнее.

Мне искренне жаль его… Так тяжело переживает смерть жены? До сих пор не забыл, не отпустил

Понимаю… И время не лечит, если любишь.

Я на себе это испытала.

- Ты привел ее специально, чтобы сделать мне больно, - говорю утвердительно, боковым зрением улавливая, как он обреченно качает головой. – В отместку за то, что я скрыла двойняшек.

Поникнув, Гордей напряженно растирает лоб ладонью, сжимает переносицу двумя пальцами. Делает небольшой шаг к нам – и снова покрывается льдом.

- Мы просто соскучились, - неожиданно заявляет, заставив мое сердце на мгновение замереть, чтобы забиться с новой силой. - А ты?

Молчу. Ласково массирую Алиске макушку, а она едва не мурлычет от удовольствия. Расчесываю пушистые, взъерошенные локоны пальцами, трепетно подцепляю три пряди, чтобы начать плести колосок. Стараюсь не дергать волосы, которые то и дело выбиваются из прически. Непослушные, как и их маленькая хозяйка, что ерзает нетерпеливо и крутится.

- Касиво? – с предвкушением спрашивает, потянувшись за куклой. Усаживает ее к себе на колени и распутывает темные, длинные нити на игрушечной голове, повторяя за мной.

Мы будто играем в дочки-матери, только для меня правила слишком жестоки.

- Я постараюсь сделать красиво, - мягко улыбаюсь, на доли секунды забыв о Гордее.

Ладони приятно покалывает от соприкосновения с шелком детских волос, а в груди разливается материнское тепло. Невольно вспоминаю мою Виолу. У нее совсем короткие волосы, поэтому обходимся пока хвостиками, но сам процесс всегда дарит мне умиротворение. Вот и сейчас рядом с Алиской я тоже расслабляюсь. Невольно представляю девочек вместе, резвящихся в саду у моего отца или играющих вместе в куклы. Мне кажется, они бы подружились… Родные же… Пусть и наполовину.

- Вика, - зовет Гордей хриплым шепотом и неожиданно приседает сбоку от меня на корточки. Накрывает мою руку широкой, холодной ладонью, и я импульсивно вздрагиваю.

- Ай, ма-Вика, бона, - жалуется Алиска, когда я слишком сильно натягиваю косу. Испугавшись, поглаживаю ее в знак извинения.

Осознав, что это случилось из-за него, Одинцов встает и тяжело меряет шагами пол. Я, в свою очередь, жадно хватаю губами кислород, потому что все это время не дышала.

- Я немного не понимаю, чего ты добиваешься? – спрятав эмоции, уточняю с легким укором. – Ты вроде бы собирался уволиться…

- Твой немец пронюхал и сразу доложил? – резко меняет тон. От вспыхнувшей агрессии воздух вокруг накаляется, и я нервно передергиваю плечами. – Я передумал. Я не бегу от проблем.

Усмехаюсь… Проблемы… Вот кто мы для него?

- Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, - начинаю осторожно, будто иду по битому стеклу. Весь наш разговор больше похож на танец на углях. Мы или сожжем друг друга, или расстанемся. Третьего не дано.

- Вряд ли, - перебивает меня.

- Это называется "ответственность", Гордей, - запрокидываю голову, чтобы посмотреть в его глаза. - Ты решил, что должен нам что-то, а это не так. У нас все есть, дети растут в заботе и достатке, их окружают любящие люди, и…

- И я вам не нужен, - заканчивает мою фразу совсем не так, как я планировала. Наша зрительная сцепка становится невыносимой. - Я все понял... Но не отступлю. Вика, мне хотелось бы участвовать в жизни своих детей.

- Это необязательно.

- Потому что Демин против?

Вопрос раздается звучно, как удар грома. Кажется, стекла в шкафу и большом окне дрожат от его грозного рыка. Невозможно! Он словно концентрированный сгусток негатива.

Закрыв ушки Алисы ладонями, я сурово шиплю на ее отца: