"Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Войтенко Алекс - Страница 190

То есть, получалось, что у этой комнаты и выход должен был находиться в другом доме. Или вход… Это как смотреть. Осмотрев дверной проём я убедился, что в нём точно были две толстенные по метру стены. И то, что я принял за маленькую кухоньку, был просто межстеновой промежуток под эту кухоньку приспособленный.

Именно в комнате с роялем — под одной из его фигуристых ножек — обнаружился люк. Люк даже не был спрятан и только уложенный «ёлочкой», разрезанныйи когда-то хорошо подогнанный, но сейчас вспученный в месте стыка, паркет, выдал его наличие.

— Рояль не был бы роялем, если бы не был тяжёлым, — подумал я, вспоминая фильм «Ширли-Мырли» и Семёна Израилевича придавленного роялем. Опасаясь повторить судьбу папы главного героя фильма, рояль я передвигал осторожно, подложив под ножки плоские дольки картофелины.

Подковырнув паркет топором, я убрал закрывающую настоящий люк панель и увидел стальную пластину с бронзовым кольцом. Судя по размерам люка поднимать его надо было при помощи лебёдки, прикреплённой к потолку или какого-то приспособления в виде треноги. Однако я всё же привязал какую-то верёвку и попытался потянуть её вверх перед собой.

С первого раза не получилось. Тогда я нашёл какую-то доску, по одному её краю пропустил верёвку, а другой упёр в пол. Потянув верёвку через подобие коромысла, люк мне удалось сначала приподнять, а потом поставить вертикально и открыть чёрный зев лаза, в который уходила вполне себе обычная кованная винтовая лестница.

Поискав на стене «лишний» выключатель, я нашёл оный рядом с тем, с помощью которого включался абажур. Повернув второй ещё явно дореволюционный выключатель до характерного щелчка, я с удовлетворением отметил, что проём осветился. Лестница была такой же шикарной и надёжной, как диван. Ребристые ступеньки уходили не очень круто и не по минимальному радиусу, а раскручиваясь по мере опускания, переходя в простую лестницу, примыкающую к стене. В этом помещении хранились документы.

Это стало мне понятно с первого взгляда на ряды деревянных стеллажей, расположенных вдоль стен и уходящих к потолку. В стеллажах имелись выдвижные ящики с какими-то опознавательными маркерами в виде табличек. Всё как в архиве или в каталожном зале библиотеки.

Увидев стеллажи, я несколько расстроился, но в противоположной от люка стене вдруг разглядел обычную дверь и пошёл к ней, по пути проверяя, открыты ли ящики. Ящики свободно скользили по направляющим, лишь щелчком предупреждая о замыкании.

В двери торчал бронзовый ключ, который с трудом и лёгким скрипом провернулся, и дверь сразу чуть приоткрылась. Петли тоже оказались бронзовыми с какими-то деревянными прокладками и поэтому дверь, которую я потянул на себя, отворилась, даже не скрипнув. Основательность и предусмотрительность предков Семёныча меня восхитила.

Сразу за дверью ступеньки уходили вниз и, конечно же, в темноту.

— Семёныч, а ты меня усыновишь? — спросил я, улыбаясь, когда мы вышли из загса после их с матерью бракосочетания.

— Шутишь опять? — вздохнул мой уже официальный отчим.

— Нисколько. Мама поменяла фамилию. И я хочу быть Семёновым, а не Дряхловым. Усынови меня, а, Семёныч. Родной отец от меня отказался. Усынови, а?

— Так ты серьёзно?! — удивился отчим, нахмурившись.

— Абсолютно. И тогда я стану называть тебя не Семёныч, а папа.

Семёныч несколько раз сглотнул, пытаясь проглотить комок, образовавшийся в горле, потом прокашлялся и, нахмурясь, сказал:

— Если будешь себя плохо вести, буду драть! Не боишься?

Я покрутил головой и, рассмеявшись, сказал:

— А чего мне бояться? Зачем мне себя плохо вести? До сих пор, вроде, не вёл.

— Да? Ну, тогда усыновлю, если просишь.

— Так прямо сейчас и надо сделать, пока мы рядом с судом, — подсказал я. — Заявление написать, то, сё…

— Точно, — стукнул себя по лбу отчим и метнулся в сторону суда, потянув за собой мать.

— Метрики мои возьмите! — крикнул я, протягивая матери своё свидетельство о рождении.

Через месяц решением суда об усыновлении Дряхлов Евгений Витальевич превратился в Семёнова Евгения Семёновича. О смене фамилии и отчества я попросил суд лично, так как по закону изменение фамилии и отчества ребёнка, достигшего десяти лет, может быть произведено только с его согласия.

— Евгений Семёныч, а ты в курсе, что являешься потомком первого гражданского жителя города Владивостока, — спросил я за семейным обедом, посвящённому моему усыновлению, когда мать, быстро перекусив, убежала.

Это, конечно, не был по настоящему «торжественный обед», как назвал его я, а просто мы, после суда устали, проголодались и решили зайти в ближайшую к суду «столовку». Мама, всё равно, потом шла на работу, а Семёныч всё ещё находился на «больничном» с переломом руки — что-то у него плохо срастались кости — и поэтому ехал домой. Я же ехал на «Семёновскую дом номер один», где был официально прописан уже целый месяц. Я прикидывал-прикидывал и понял, что квартира на Семёновской мне нравится больше. И вот почему…

— Не в курсе, а с чего ты это взял? — ответил мне мой новоиспечённый отец.

— Документы я нашёл: первого гражданина Владивостока — Якова Лазаревича Семёнова, его сына наследника — твоего деда и внука — твоего отца. Как тебе такая новость?

Отец пожевал губами и скривился.

— Теперь понятно, почему этот дом под номером «один» на Семёновской был собственностью деда.

— На этом месте когда-то была небольшая бухта, впадала речушка и болотина. Земли выделили Семёнову под покос. В бухте, названной Семёновским ковшом, твой предок построил причал, а чуть позже — крытый базар для торговли с китайцами. Проложил просеку до военного поста, которая потом стала улицей Семёновской.

— Видел я про него стенд в музее Арсеньева. Но никак не думал, что он мой предок. Точно знаешь?

— Говорю же, документы нашёл. Яков Лазаревич был очень аккуратным купцом. Вплоть до его смерти в тринадцатом году вёл ежедневные доходно-расходные записи и комментарии о значимых событиях.

— Я, что, еврей, получается? Из купцов? Отец писал — «из рабочих».

— Отец твой из рабочих — да, а дед купцом был, пока в тридцать девятом не сгинул в казематах ЧК. Репрессировали его и имущество отобрали. Дом был огромный на Светланской сорок шесть, прииски золотые на острове Аскольде и по бухтам, верфь…

Богатое наследство ему досталось, хотя у первопроходца много детей было, но все они после смерти отца, отказались от своей доли в пользу твоего деда. Есть официальные заверенные нотариусом бумаги.

— Да, сейчас-то, что нам проку с того наследства. Эти бы квартиры не отобрали! Хе-хе-хе… Семья-то у нас маленькая, а совместная жилплощадь огромная. Я и так с трудом сохранял две комнаты. Хотели оттяпать, подселив семейку из трёх человек. Еле отбился.

— Надо Сашку снова прописать на Космонавтов. Скажи, пусть мать сходит в паспортный стол. Поговорит с паспортисткой. Пусть даст ей что-нибудь… Скажет на БАМе сын…

— Не пропишут они так. Вдруг, не дай Бог, нет его уже. А она пропишет. Или посадили… Что он не пишет? Из тюрьмы бы сразу написал. А так… Всякое в жизни бывает. Мало ли…

Я вздохнул. Прав Семёныч. Всё, что угодно с Сашкой могло случится.

— Так, где ты документы нашёл? — вспомнил он главную тему нашего разговора. — Я там всё, вроде, облазил в своё время. Нет там укромных мест.

— Есть, Семёныч. Нашёл я там ещё целых две комнаты за стенкой зала.

— Шутишь? — неуверенно улыбнулся отец, хотя уже знал, что шучу я совсем по-другому.

— Не, не шучу. В них мебель под чехлами, рояль и подвал, а в подвале архив с документами в ящиках выдвижных.

— Какой подвал? Это же второй этаж?

— Ну, не подвал, а спуск в другую комнату на первом этаже. Но подвал там тоже есть. На первом этаже.

— И что там, в подвале?

Я вздохнул. Хотел сказать: «Золото-бриллианты», но пожалел старика.

— Тоже документы. Крючкотвор был твой предок, Евгений Семёныч. Яков Лазаревич, одним словом.