Возвращение (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 69

Такой она себя нечистью чуяла! Вот как так-то?

Почему тот же Истерман лжет, как дышит? И сегодня он за свою ложь никакого наказания не понесет. Хотя и она все знает, и Фёдор, надо полагать, знает. Ой, не просто так он сюда заявился спозаранку!

А она ведь не солгала ни единым словом. А чувствует себя сейчас отвратительно.

За что?

Кто придумал совесть?!

- Радуешься, сестрица?

Устинья отняла ладони от лица.

Напротив стояла Аксинья, и глаза у нее были злющие. Да на что она сейчас-то ярится?

- Сестрица?

- Ты меня так не зови! В палаты царские хочешь? Да?!

- Не хочу. Ни к чему они мне.

- Врешь! Я ваш разговор слышала!

Когда б не была Устинья так измотана, может, и устроила бы она сестрице трепку. А сейчас ее едва на пару слов хватило.

- И что?

- Царицей стать метишь?

- Борис на троне, не Фёдор.

- Так и что?! Долго ли царю помереть?!

Возмущение Аксиньи оборвалось такой затрещиной, что у девицы зубы лязгнули. А боярыня Евдокия ухватила младшую дочь за косу, да как принялась трепать...

- Замолчи, дурища! Не ровен час, услышат тебя, а что тогда с нами всеми будет?

- Маменька?

- Молчи, дрянь неудельная! Не дай Бог, скажет кто, что ты на царя злоумышляешь, поносные речи говоришь. Тут и холопом быть достанет. Крикнут 'Слово и дело' - и сволокут тебя в подвалы. А там ты и сама во всем признаешься! Умолять будешь, чтобы хоть помереть дали без мучений!

Аксинья дернулась, едва не оставив у матери в руках половину косы.

- Это Устька! Она...

Устинья едва не застонала.

Да что она-то?

Что жива? Что старшей родилась? Что Фёдору приглянулась? ЧТО?!

- Она-то в палаты поедет! А я?!

- Я и о тебе просила. И о матушке. Приличия ради, - едва выдавила Устинья.

В голове шумело. Хорошо еще, сидела, не то упала бы.

Боярыня посмотрела на дочерей. Подхватила старшую, а младшей приговорила холодно и жестко. Оказывается, и так она умела.

- Я перед царицей извинюсь. Лично. Скажу, что младшая моя дочь ликом дурна и нравом глупа. Пойдем, Устя, отведу я тебя в светелку. Не дойдешь ты сама. А ты, Ксюха, иди, кур покорми.

- МАМА!!! - взвыла раненой волчицей Аксинья.

Но Евдокия Фёдоровна уже не обращала на нее внимания.

В дверях появилась Дарёна, кинулась к Усте, подхватила с другой стороны, заворкотала, захлопотала, сунула девочке своей ковшик в руки... Устя пару глотков едва сделала.

Ноги подкашивались.

Дошла до светелки кое-как, упала на лавку - и словно черным покрывалом ее накрыло.

Ни думать, ни решать... ничего ей сейчас не надобно. Вот только лежать - и дышать. Всю ее эта ночь высосала. Не успела силы восполнить, наново их тратить пришлось. Вот и упала.

И не чуяла, когда с нее одежду снимали, когда одеялом пуховым укрывали. Вытянулась ровнее, руки под голову подсунула.

- Спит...

Боярыня переглянулась с нянькой - и обе вышли на цыпочках.

Пусть спит чадушко. Заслужила, умничка, красавица...

***

Во дворе боярин гостей провожал.

До ворот дошел, поклонился, гости в ответ поклонились, верхом сели, да поехали. Тоже уважение проявили.

А как ворота закрыли, боярин к жене повернулся.

- Что Устинья?

- Спит. Упала без сил, Дарёну я с ней оставила, а сама с тобой поговорить хочу, Алешенька.

- О чем, Дуняша?

- Беда у нас может быть, Алешенька. Большая беда.

Боярин тут же серьезным стал. Его жена такими словами зря кидаться не станет. Только когда и правда - край пришел.

- Что случилось, Дуняша?

- Я к Устинье пошла, как царевич вышел. О чем он сказал, боярин?

- Тебя к царице пригласят. Так ты дочек с собой возьми. Пусть в палатах побывают. Царевич Устинье обещал.

- Он ей в любви признался, Алеша. А Устя, умничка наша, сказала, что ничего ей не надобно, только бы Фёдора узнать получше. Долг ее родителям повиноваться, да жить ей не с долгом придется, с человеком.

- Умна у нас дочка.

- Ей, Алешенька, весь ум и достался, что на двоих отмерен был. Знаешь, что Ксюха ей сегодня высказала? Мол, Устя только о себе думает! Могла бы и сестру в палаты взять. Подслушивала она, да всего не поняла. А как Устя ей ответила, что вместе они поедут, так Аксинья с цепи сорвалась, и поносные речи на государя нашего говорила.

- Ты в уме ли, Дуняша?

- Я в уме. А вот Аксинью я в палаты не возьму. Злоба ее точит, зависть к сестре. Ляпнет что - вреда не оберемся.

- Я из нее дурь-то повыбью, - встопорщил короткую бороду боярин. Длинная у него отрастала, да получалась навроде козлиной. Приходилось стричь ее так, чтобы шею до середины закрывала. Тогда она и вид имела.

- Повыбей, муженек. Каша березовая ей только в пользу пойдет. А только и брать я ее пока побаиваюсь. Дури в ней много... ляпнет чего - и стыда не оберемся, и горя.

- Справимся, Дуняша. А с Устей ты тоже поговори. Когда удастся ее брак с царевичем, то честью великой для нашего рода будет.

Боярыня кивнула.

- Поговорю. Позднее. Как она в себя придет, так и поговорю.

Боярин кивнул - и отправился на задний двор.

Аксинья, говорите?

***

Когда позади осталось не то три, не то четыре улицы, Фёдор придержал коня. Подозвал к себе Истермана.

- Руди, тебе сегодня повезло.

- Знаю, Теодор.

- Никогда так впредь не делай.

- Мин жель, когда б я не для тебя старался...

Руди уже почти успокоился.

Устинья жива, Фёдору она ничего не рассказала, да и что она знать-то могла? Правильно, ничего!

Вот ничего Руди и не будет. На первый раз.

Наверное.

- Знаю. Потому и не гоню от себя. Но еще раз случится - не помилую.

Руди согласно кивнул.

- Твой приказ - закон, государь.

- Вот и не забывай о том, - бросил Фёдор.

- Когда позволит царевич слово молвить...

Про Михайлу все забыли, а вот он в стороне от событий не остался.

И попросту расспросил холопов! С собой Илья никого не взял, ну так боярыня позаботилась, нужный слушок пустила.

- Позволю? - заинтересовался Фёдор.

- Устинья Алексеевна от татей сбежала, когда на них медведь напал. Поняла, что другого случая не будет, и в лес кинулась.

- Так.

- Вышла к Ладоге, а потом и к городу. В пригороде остановилась у одной семьи, весточку домой послала, чтобы по городу в обтрепках не идти, не позориться.

- Разумно, - согласился Истерман.

- Царевич, не вели казнить, а только отправил бы ты ей ее потерю? Небогаты Заболоцкие, а иголки тонкие, шелк да стеклярус иноземные, я чай, денег стоят немалых?

Фёдор согласно кивнул Михайле.

- Ты предложил - тебе и выполнять. Денег дам. Сходи в торговые ряды, купи потребное, да и отвези боярышне.

- А...

- А ее потерю мне отдай. Ни к чему мне, чтобы она на Руди гневалась.

- Неуж не догадывается она?

- Не твоего ума то дело, - рыкнул Фёдор.

Михайла хлюпнул носом, утер слезу, скатившуюся из глаза.

- Прости, государь. Язык болтливый...

- Не догадывается, - снизошел до ответа Фёдор. - Со мной она ни о чем таком не говорила.

Михайла подумал, что это как раз говорит об уме Устиньи. А что там Фёдор...

Да любая ворона на заборе - и то его умнее. Но промолчал.

Сказано - купить?

Съездит, и купит. А может, и с боярышней парой слов перемолвится?

- Государь, не хочешь ли боярышне грамотку какую написать? А я б и передал?

- Молодец. Напишу, - кивнул Фёдор. И пришпорил коня.

Руди смерил Михайлу подозрительным взглядом, получил в ответ невинную улыбку, и успокоился. А зря.

Михайла просто не собирался тратить силы на живой труп. Он Истермана приговорил, осталось только убить. Так-то...

***

- Тятенька! Пожалей!!! Нееееет!!!

Вопли неслись над двором.

Боярин наблюдал за тем, как неразумную дочь порют плеткой. И не спешил останавливать порку.