Русская фольклорная демонология - Рябов Владимир - Страница 59

Девка одна была, лицом страшна. Пастуха любила. Ох, любила! А про мать ее слухи шли: нечиста была, говорили, колдовать умела. А пастух красивый хлопец был, вся деревня об ём сохла. И вдруг женился на ней. По любви иль присушили — не помню. Но и не помню, чтоб миловались они.

Недолго жил. Стал мужик толстеть. Живот вырос — страх смотреть. Дышать тяжело стал. Думали, что помрет скоро.

А здесь дедусь один объявился, ненашенский. Пожалел, что ли, парня. Велел баню докрасна истопить. И вдвоем с тем парнем ушли. Долго были. А что делали, никто не знал. А потом люди говорили, что много старичок лягушек в печь поскидал. И вылечил парня-то. И после этого не видели его больше, старичка-то.

Ой, давно это было — темное дело[1839].

Дело это было в деревне Марьинское, не более как годов десять тому назад. Жила там вдова с дочкой, и взяла она к дочке в дом [мужа — В. Р.].

Первый год молодые жили очень ладно, и все им завидовали. Ну, конечно, и опризорили [сглазили — В. Р.] их, и стали они друг друга преследовать, и что не стало промеж их никакой слады.

Ну, матка смотрела-смотрела: свое дитя — сердце маткино, жалко дочку. Пришла она к колдуну, он ею и наставил. Вот ночью пришла она на кладбище, и взяла там земли с семи могил, и на этой земли растворила тесто и напекла пирогов, да молодых-то и накормила.

Вот настала ночь. Пришли молодые спать в холодную избу, а матка в жилой избы спала. Вот болит у ей душа о молодых, не может она спать. Встала она, подошла к двери и стала слушать.

И слышит она: уже таково молодые хохочут, таково хохочут, а дочка ейна так и заливается, так и помирает со смеху. Обрадовалась матка.

— Спасибо, — говорит, — колдуну, упять промеж их зачалась любовь, вишь ты, как им весело, как и летося [раньше — В. Р.].

Легла она спать спокойно. Встала утром, истопила печку, все прибрала, а молодых нет, и она их не будит.

— Пусть, — думает, — спят, молодые.

Вот и время обед. Пошла матка их будить. Вошла в избу, вглянула: лежит ейна дочка на полу, рубаха на ей вся изорвана, сама она вся изглодана, а зять сидит у ей да руку гложет, а сам весь в крови. Увидал тещу да как захохочет, да дочкиным обглодком как в ею кинет, а сам упять:

— Ха-ха-ха!

Стоит матка и себе не помнит:

— Что ж это, — говорит, — ты с ней, подлец, сделал?

А он и отвечает:

— Это не я один, теща-матушка! Это семь мертвецов, восьмой — колдун, а я только девятый![1842]

Мы с мамой как-то рожь жали. Мама стала сноп вязать, посмотрела на увал [возвышенное место — В. Р.] и прострижены полоски как есть, шириной в два пальца. Далеко полоса, далеко видать было. Говорили, им с нашего хлеба в амбар ссыпается, они и обжинают наши поля. Ни помято, ни тропы нет, ничего. А колосья сжаты. Бабы говорят: «Это колдуны. Они с бесями водятся»[1853].

Был молоденький, уже за девчонками бегал. Пришли с ребятами в клуб, а там никого нет. Идем назад, а свинья кака-то под ноги лезет, за платья девчонок хватает, парней за брюки. Пришли к мачехе и рассказали, а она и говорит:

— А вы не бейте ее прямо, а бейте наотмашь.

Свили мы с Колей кнут, и, когда она опять полезла, мы ее избили — она и убежала. А мачеха и говорит:

— Если хорошо вы ее избили, то она лежит сейчас. Я узнаю, что за свинья.

Пошла на ту сторону, а там старуха лежит. Мачеха ей и сказала:

— Не ходи по клубам, а то я своих ребят натравлю, они тебе уши поотрезают!

Больше ее не видели[1858].