Скверная жизнь дракона. Книга седьмая (СИ) - Костенко Александр - Страница 7

Но задумчивым я был не из-за найденного шёлка. Как и не беспокоили меня всякие ящики и бочки, наполненные протухлой залежалой снедью. Вначале я думал вытащить их на улицу, но зачем силы тратить? Так, нарвал тряпку полосками, примотал к деревяшке и тряпичным веником убрался на втором этаже, подготовив место для сна и отдыха.

Сейчас я как раз сидел на одной из лавочек, перекатывая на ладони три серебряных кольца. Они остались с быстрой нежити, единственный трофей со всех пяти. Та тварь носила их на мизинце, большом и средних пальцах — и по скверному стечению обстоятельств кольца мне впору. Я никогда не видел, чтобы порождения оставляли после себя тройные вещи. Там, у орков, ботинки всегда оставались поодиночке, притом у скверны фетиш на правую обувь и чаще всего я находил левую. Кольца явно магические, но на их поверхности нет ни печатей, ни прочих магических узоров.

Стоит ли пытаться подать в них толику маны и привязать к себе, или дождаться возвращения на южный континент, и сначала проанализировать? Второй вариант. Я не знаю, как пойдёт моя охота на порождения, и сколько я смогу подготовить заллай. А так, в случае чего, можно будет что-то да продать.

Аккуратно положив кольца в тряпичный мешочек и положив в один из сундуков вместе с шёлком — я вышел на улицу, готовясь к тяжёлым дням. Надо добыть кракчатов для кожи и натаскать еды, благо всё это должно быть в ближайшем скверном лесу. И псехвотрубок заготовить, чтобы нежить к земле прикалывать. И я бы с удовольствием сходил на север, в левую часть свободного овала. В половине дня пути эта свободная зона соединяется с другой трёхкилометровым хвостом, пересекающим небольшую речушку. Я прошёл её вброд, найдя удачное место. Но в часе ходьбы по течению реки — озерцо. Оно во власти скверны.

Под водной гладью вальяжно перебирали лапами Гварнарские ондатры скверны — смесь из головы бобра с вертикальной крокодильей пастью и сегментированным телом из десятков туловищ дикобразов, покрытых длинными и прочными иголками. Порождения не плавали, но шли по дну озера и его берегам, скрываясь под водой.

У озера было ещё одно порождение, уже виденное на южном континенте, недалеко от имперского города Магнар. Разросшаяся трава с тонкими и длинными мечевидными листьями, в холодную пору теперь окрасившиеся в красный цвет, а на длинных стеблях вместо коричневых трубочек — початки кукурузы, но будто под кожицей не плотный початок, а гроздь крупного винограда. Аштольская рябина скверны. Я теряюсь в догадках, как нечто подобное можно было назвать рябиной. Но, так или иначе — её надо изучить. И понять, как твари на её охотятся. С неё остаются корни, притом двух видов, внутренности початков, стебли и толстые основные прожилки листьев. Что-то из этого может быть съедобным.

* * *

Аккуратный небольшой полушатёр-полувигвам-полуюрта — что-то непонятное, но что-то очень прочно встало в полукилометре от начала скверны, на верхнем участке свободной от порчи земли. Снятые с крыши мелкого домика доски стали полом, поверх них шерстяной ковёр с орочьего лагеря, как и стенки юрты и её купол. Теперь она одноместная, но стенки из серой ткани в два слоя. А с холодами внутри справится горящая розовая оболочка на крепкой треножной подставке из кусков чёрных псехвотрубок.

Еды чутка притащено, и воды ведро стоит у противоположной от входа стороны, и даже спальное место из натасканной ткани застелено. Быт готов. А я, морально, не готов. Но куда деваться?

Полог юрты аккуратно хлопнул. На улице — жуткая холодрыга. Почти конец второго осеннего месяца, а к утру земля изморозью покрылась. Пожухлая трава задорно хрустела, когда я тащил поклажу в нужное место, а теперь трава чавкала, подмоченная растаявшим инеем. И чавкала она до тех пор, пока я не остановился в метре от начала скверны. И, опустив на землю связку заострённых псехвотрубок, привычно растёр руки. Хоть и в варежках из жёлтого меха, а всё равно руки мёрзнут. Но это от нервов.

Во всей этой ситуации с найденным местом, к которому я наконец-то практически подошёл — в ней была заминка, проблема, и скверное обстоятельство.

Заминка — о времени, мне ещё возвращаться к пещере, а это недели две. Проблема — о тепле. Вряд ли я смогу согреть тот полутораэтажный дом в суровую зиму, да и возвращаться домой мне по холодам. Скверное же обстоятельство — оно о том, что впереди.

Я стоял на окраине небольшого холмика, а впереди — практически скверная равнина. Лишь в полукилометре впереди новое возвышение, крохотное по высоте, но жутко широкое. Там бревенчатые колья частокола, серо-жёлтые дощатые крыши, сероватые брёвна стен, выцветавшие деревянные ставни, несколько бревенчатых дозорных вышек, распахнутые ворота. И не меньше двух сотен тварей, с посеревшей кожей и покрытых волдырями, в по-осеннему лёгкой одежде, а некоторые и в доспехах с копьями в руках и оружием на поясах. С человеческими ушами и остроухие, привычного нормального роста или будто роста детского, они все, застигнутые скверной врасплох, поглощённые и восстановленные — теперь органическими роботами повторяли последние минуты своей жизни, снова и снова.

От колодца мелкая тварь будто тащила в слабых руках ведро с водой, до скверны оно телепалось между широкого расставленных ног; у широкого здания, с односкатной крышей, две взрослых твари будто о чём-то спорили, размахивая руками, притом на голове одной из них серебряный обруч как показатель статуса; на дозорных вышках нежить просто покачивалась и, словно две тысячи лет назад, неуклюже прикрывала рот ладонью в усталом зевке; всякая прочая нежить занималась хозяйственными делами.

Внутри частокола, помимо двух сотен тварей, две дозорных вышки, в центре и у ворот, и порядка тридцати всяких домов, один из которых с односкатной крышей, один сильно вытянутый и один двухэтажный. Но всё это — лишь малая толика скверного обстоятельства.

Поселение с сотнями тварей стоит на небольшой возвышенности, на серой безжизненной скверной почве, а порождений скверны нет никаких, ни кустов, ни выскакивающих из земли червяков, ни чего-либо другого. Зато в нескольких сотнях метров от ворот — четырёхколёсная телега. Лошади нет, но в кузове нежить сидит лицом к воротам и держит руки чуть приподнятыми, будто правя поводьями. Рядом с телегой то проходят семь тварей всех возрастов, направляясь к воротам, чтобы через несколько минут вернуться за телегу и пойти к воротам вновь. Между мной и поселением — группа из трёх тварей, в почерневших кожаных доспехах, с щитами и копьями в руках. А чуть поодаль от поселения, где-то в километре от него, на пустой местности стоит группа из трёх чего-то, что просто не могло быть лошадьми до прихода скверны. Выше человеческого роста с непомерно раздувшимися телами, поглотившие под собой шеи, нижняя челюсть всё время открыта, притом раскрыта до груди, рот усеян какими-то чёрными волосками, колышущимися от ветра, а вместо четырёх ног — восемь ходуль, без суставов, будто прямая толстая палка торчит из тела.

Нет ничего скверного сначала убить три нежити, потом расправится с тварями у повозки, а потом зачистить это поселение. Даже не проблема расправиться с коняшками-инвалидами, хоть и подходить к ним я вовсе и не собираюсь. И я даже заминки не почувствую, что придётся сражаться на территории скверны, где она владеет нежитью, будто ускоряя её.

Суть скверного обстоятельства в том, что я не понимаю логики скверны. Что в орочьей стоянке, у этого поселения, у Чалой равнины в Антанской макире — нигде ничего не понимаю. И ладно бывшая армия ратонов у Чалой равнины — их внешний вид и поведение хоть как-то можно объяснить.

Судя по всему, армию атаковали ровно тем же, чем атаковали меня с мамой и сестрёнкой. Кожа бывших солдат почернела, стала иссиня-чёрной, как шрамы на моей груди и шее, а сами твари не пародировали последние минуты жизни, а крутились вокруг своих мест. Это можно всё объяснить странной догадкой, что атаковали скверной, но атаковала не сама скверна — как бы скверно эта догадка не звучала.