Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и - Распутин Валентин Григорьевич - Страница 40

– Какой хлеб! – сказал я. – А помните, во время войны был какой хлеб?

– Да, – сказал Он, – неважный был тогда хлеб.

Я набрался сил и посмотрел Ему в глаза:

– Помните наши школьные завтраки?

– Да, – твёрдо сказал Он, и я понял по Его тону, что силы у него по-прежнему достаточно.

– Такие вязкие пеклеванные булочки, да?

– Да-да, – улыбнулся Он, – ну и булочки…

Ноги у меня ходили ходуном. “Нет, я не могу сейчас. Нет, нет… Пусть Он всё съест. Ведь мне приятно смотреть, как Он ест. Он насытится, и я заплачу́”.

– Сало “лярд” и яичный порошок, а? – с лёгкостью усмехаясь, спросил я.

– Второй фронт? – в тон мне улыбнулся Он.

– Но больше всего мы любили тогда подсолнечный жмых.

– Это было лакомство, – засмеялся Он.

Обед продолжался в блистательном порхании улыбок.

Французы делают так: наливают коньяк, плюют в него и выплескивают таким вот типам в физиономию. Разным там коллаборационистам.

– Выпьем? – сказал я.

– Ваше здоровье, – ответил Он.

Подали шашлык.

Прожёвывая сочное, хорошо прожаренное мясо, я сказал:

– Конечно, это не “Арагви”, но…

– Совсем неплохо, – подхватил Он, кивая головой и словно прислушиваясь к ходу своих внутренних соков. – Соус, конечно, не “ткемали”, но…

Тут меня охватила такая неслыханная злоба, что… “Ах ты гурман! Ты гурман. Ты знаешь толк в еде и в винах, наверное, и в женщинах, должно быть… А ручку мою ты по-прежнему носишь в кармане?”

Я взял себя в руки и продолжал застольную беседу в заданном ритме и в нужном тоне.

– Удивительное дело, – сказал я, – как усложнилось с ходом истории понятие “еда”, сколько вокруг этого понятия споров, сколько нюансов…

– Да, да, – подхватил Он с готовностью, – а ведь понятие самое простое.

– Верно. Проще простого – еда. Е-да. Самое простое и самое важное для человека.

– Ну, это вы немножко преувеличиваете, – улыбнулся Он.

– Нет, действительно. Еда и женщины – самое важное, – продолжал я свою наивную мистификацию.

– Для меня есть и более важные вещи, – серьёзно сказал Он.

– Что же?

– Моё дело, например.

– Ну, всё это уже позднейшие напластования.

– Нет, вы меня не понимаете…

Он стал развивать свои соображения. Я понял, что Он меня не узнаёт. Я понял, что Он меня никогда не узнает, как не узнал бы никого другого из нашего класса, кроме Люки и Казака. И я понял, почему Он не узнал бы никого из нас: мы не были для Него отдельными личностями, мы были массой, с которой просто иногда нужно было немного повозиться.

– Ну где уж мне вас понять! – неожиданно для самого себя грубо воскликнул я. – Понятно, для вас еда – это что! Ведь вы же прямой потомок марсиан!

Он осёкся и смотрел на меня, сузив глаза. На пухлых его щеках появились желваки.

– Тише, – тихо произнёс Он, – вы мне аппетита не испортите. Понятно?

Я замолчал и взялся за шашлык. Коньяк стоял при мне, и никогда не поздно было в него плюнуть. Пусть Он только всё съест, и я заплачу!

Рядом с нами сидел человек в бедной клетчатой рубашке, но зато в золотых часах. Он склонил голову над пивом и что-то шептал. Он был сильно пьян. Вдруг он поднял голову и крикнул нам:

– Эй вы! Чёрное море, понятно?.. Севастополь, да? Торпедный катер…

И снова уронил голову на грудь. Из глубины его груди доносилось глухое ворчанье.

– Официант! – сказал мой сотрапезник. – Нельзя ли удалить этого человека? – Он показал не на меня, а на пьяного. – Во избежание эксцессов.

– Пусть сидит, – сказал официант. – Что он вам, мешает?

– Чёрное море… – проворчал человек, – торпедный катер… а может, преувеличиваю…

– Вы в самом деле считаете себя потомком марсиан? – спросил я своего сотрапезника.

– А что? Не исключена такая возможность, – кротко сказал Он.

– Марсиане – симпатичные ребята, – сказал я. – У них всё нормально, как у всех людей: руки, ноги, сердце с левой стороны… А вы же…

– Стоп, – сказал Он, – ещё раз говорю: вы мне аппетита не испортите, не старайтесь.

Я перевёл разговор на другую тему, и всё было сглажено в несколько минут, и обед пошёл дальше в блистательном порхании улыбок и в шутках. Вот Он каким стал, просто молодец, железные нервы.

– Да что это мы всё так – “вы” да “вы”, – сказал я, – даже не познакомились.

Я назвал своё имя и привстал с протянутой рукой. Он тоже привстал и назвал своё имя.

Того звали иначе. Это был не Он, это был другой человек.

Подали сладкое.

☛ Центральный, хотя и чуть замаскированный сюжет рассказа Василия Аксёнова “Завтраки сорок третьего года” (1962) – это борьба с живучим и под разными личинами прячущимся фашизмом[51].

В купе поезда взрослый главный герой встречает человека, в котором опознает того, кто садистически мучил его и других одноклассников в пору их общего детства. Оно пришлось на военные годы, так что в ткань рассказа органично вплетается эпизод, описывающий, как герой со своим другом смотрят в кинотеатре тогдашние фильмы, в том числе эксцентрическую комедию Константина Юдина “Антоша Рыбкин” 1942 года (возможно, впрочем, что речь идёт о третьей новелле “Боевого киносборника № 3” 1941 года, в которой Антоша появляется впервые):

В фильмах про Антошу Рыбкина “жалкий, вечно попадающий впросак Гитлер” не появляется, но зато он получает “промеж рог”, например, в агитационной кинокартине Сергея Юткевича “Новые похождения Швейка” 1943 года, по своей стилистике чрезвычайно напоминающей фильмы про Антошу, или в новелле Евгения Некрасова “Сон в руку” из “Боевого киносборника № 1” 1941 года.

Вслед за упоминанием о карикатурном Гитлере из советских фильмов военного времени в рассказе Аксёнова заходит речь о “настоящем” Гитлере:

Тема борьбы с Гитлером прямо возникает в рассказе “Завтраки сорок третьего года” ещё раз. Герой вспоминает свою тётю, которая “дралась” с тяжелейшими обстоятельствами военного времени “за нас с сестрёнкой с покорной, вошедшей уже в привычку яростью”. Одним из способов борьбы становится для тёти еженощная стирка чужих вещей, чтобы заработать необходимые для прокорма героя и его сестры деньги:

Когда герой описывает свои и Абки Циперсона взаимоотношения с мучителем-одноклассником и двумя его приспешниками, метафору борьбы с Гитлером он не использует. Однако не подлежит сомнению, что эти трое воплощают собой “настоящий” и отнюдь не карикатурный фашизм. Недаром “промеж рог” в этом противостоянии то и дело получают не мучители, а как раз герой и его друг: