Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и - Распутин Валентин Григорьевич - Страница 33

Далее следует важнейший фрагмент рассказа, описывающий рефлексию Зайцева-младшего над своими слезами:

Этот “кто-то”, плакавший в герое, несомненно, был Зайцев-старший, о чьей склонности к слезам будет заботливо сообщено читателю ещё до непосредственного появления отца в рассказе: “…всё мучительней стучалась мысль о доме, жалко маму, и папа, который сердится и будет кричать и, может, стукнет, а потом заплачет от этого”. Стыдясь за себя перед ровесниками (“Ему было стыдно, и он не смотрел на товарищей. Слёзы всегда его подводили”), герой мучается, в первую очередь, из-за присутствия отца в себе. Собственно, его роковой выбор в начале рассказа был выбором в пользу сильных товарищей против слабого отца. С матерью никакого конфликта у главного героя нет.

Два спутника мальчика, вероятно, пережившие ленинградскую блокаду (Зайцевы в это время были в эвакуации)[39], инстинктивно чувствуют в нём чужого. Когда они нащупывают в герое слабое место (Зайцев не может удержать слёз), то с детской жестокостью начинают на это слабое место давить:

Неудивительно, что попытка Зайцева завязать дружбу с чужими для него одноклассниками проваливается. Однако это поражение парадоксально приближает героя к победе – именно такое название – “Победа” – было дано рассказу при первой его публикации[40].

В первый раз мальчик и его отец плачут, но ещё не вместе, а каждый по отдельности при встрече в подъезде:

Эти слёзы не сближают героев, а ещё больше разобщают их. Отметим, что финал процитированного фрагмента объясняет, почему рассказ так странно называется, и вместе с тем неброско указывает на определяющую роль мотива слёз в тексте. Дефис здесь заменяет слёзный всхлип: но – всхлип – га.

Однако максимальное отчуждение между отцом и сыном оказывается прелюдией к максимальному их сближению в финале и тоже через слёзы. Сначала отец проявляет физическую силу (“Отец внёс его по лестнице”), а затем сын перестаёт стыдиться отца в себе, он не столько понимает, сколько ощущает, что жестокая сила мальчиков – это не его, а слабость и даже истеричность отца – его. Поэтому рассказ завершается не только слезами отца и сына, но и дополнительным сентиментальным жестом сына, который, не стесняясь присутствия постороннего человека (врача), прижимает к щеке отцовскую руку. А Зайцев-старший и здесь не изменяет себе. Он, как по-настоящему слабый человек, вмешивает в ситуацию более сильную, но постороннюю инстанцию – всё того же врача: “Доктор… – сказал отец. – Что же это, доктор?..”

И уже неважно, что сын в финале откровенно врёт отцу, да ещё подкрепляет враньё сакральным для детской советской литературы словосочетанием “честное слово” (вспомним одноимённый рассказ Леонида Пантелеева): “Уроки я приготовил. Честное слово, папа…” Никаких уроков Зайцев-младший приготовить не мог – некогда было, вместо этого он гулял с мальчиками. Просто герой запоздало вспомнил наказ матери из начала рассказа: “Сегодня папин день рождения, и мама сказала: «Как придёшь из школы, сразу садись за уроки, потом приберись и всё сделай очень хорошо до того, как папа вернётся с работы. Это будет лучший подарок»”. Так вот, это искреннее желание мальчика сделать подарок отцу оказывается куда важнее пресловутой правды, как и понимание того, что он, подобно отцу, слаб – познание себя оказывается важнее и “победнее” и силы, и почти обязательного для советской литературы желания героя исправиться и из слабого стать сильным.

Таким образом, слёзы в рассказе Андрея Битова “Но-га” выполняют обе свои важнейшие для мировой литературы функции. Это и слёзы разъединения, и слёзы объединения, и слёзы горя, и слёзы очищения, ведущего к радости.

Фазиль Искандер

Мученики сцены

Однажды к нам в класс пришёл старый человек. Он сказал, что он актёр нашего городского драматического театра, что зовут его Левкоев Евгений Дмитриевич, что теперь он ведёт драмкружок в нашей школе и сейчас хочет попробовать кое-кого из нашего класса, чтобы посмотреть, годимся мы в артисты или нет.

Это был крупный, плотный человек с длинной жилистой шеей, чем-то похожий на отяжелевшего, одышливого орла. Выражение лица у него было брюзгливое.

И вот, значит, он объяснил цель своего прихода в наш класс, а Александра Ивановна назвала несколько мальчиков и девочек, которых можно было попробовать. Я попал в их число. Я как-то сразу был уверен, что попаду в их число. Я был от природы довольно громогласен и считал эту особенность даром хотя ещё и не совсем понятного, но примерно такого назначения.

Все мы прочли по одному стихотворению. Евгений Дмитриевич из всех выбрал меня (что опять же меня не удивило) и велел на следующий день прийти на занятие драмкружка, куда должны были собраться кандидаты в артисты.

На следующий день в назначенное время я пришёл в это помещение, где собралось человек десять или пятнадцать мальчиков и девочек нашего возраста или несколько постарше.

Евгений Дмитриевич окончил занятие с группой старшеклассников и занялся нами. Он сказал, что нам предстоит подготовить к общегородской олимпиаде постановку по произведению Александра Сергеевича Пушкина “Сказка о попе и о работнике его Балде”.

Для проверки способностей он давал прочесть каждому кусочек сказки. И вот мальчики и девочки стали читать, и многие из них страшно волновались, ещё дожидаясь своей очереди, а некоторые из них сучили ногами и даже слегка подпрыгивали.

Скорее всего, от этого волнения, начиная читать, они путали слова, заикались, а уж о громогласности и говорить нечего – громогласностью никто из них не обладал. Вероятно, по этой причине я чувствовал себя спокойно.

И не только спокойно. Я почему-то был уверен, что роль Балды, конечно, достанется мне и что Евгений Дмитриевич об этом знает, но чтобы не обижать других приглашённых ребят, он вынужден с ними немного повозиться.