Иной разум. Тетралогия (СИ) - Ливадный Андрей Львович - Страница 83

Он никогда не плакал, но сейчас взгляд вдруг затуманился, стал расплывчатым…

Жутко понимать, что ты стал взрослым.

Все. кто был старше, погибли. Коммуникатор молчал, но ведь кто‑то отбил атаку, загнав Чужих назад в глубь тоннельных переходов?

Нужно искать… Искать…

В этот момент что‑то зашуршало сбоку.

Машинальная реакция, обостренная отчаянным, безвыходным положением, заставила его распластаться рядом с убитыми.

Он застыл, зная, что ксеноморфы вряд ли отличат по запаху мертвого человека от живого. Это даст ему несколько секунд, чтобы скосить их внезапной автоматной очередью.

Тело застыло в напряжении, но взгляду не прикажешь, расширенные зрачки искали источник насторожившего шума, и Ван Хеллен внезапно увидел крохотную, облаченную в скафандр фигурку, которая медленно ползла по своду зала, немыслимым образом удерживаясь от падения с двадцатиметровой высоты.

Секундой позже до него дошло, кто это мог быть.

Левая нога человека не гнулась, она лишь мешала продвижению, постоянно цепляясь за различные выступы ячеистого свода, вдоль которого вились хитросплетения трубопроводов и толстых, собранных в жгуты кабелей.

Астафьев.

– Ник, я тебя вижу… – пересохшие губы с трудом выдавили короткую фразу.

Фигура остановилась.

– Доминик?

– Да, это я.

– Не выдавай меня, прошу.

Ван Хеллен чувствовал – еще немного, и у него начнется истерика.

– Как ты удерживаешься там?

– Магнитные присоски. Ты не выдашь меня?

– Посмотри вниз, Ник. Мне некому тебя выдавать…

– Я боюсь высоты. – Крохотная фигурка вновь начала осторожное продвижение среди образующих свод конструкций. – Что, все так плохо?

– Мне кажется, я один на баррикадах. Сейчас Чужие пойдут в атаку, и нам конец.

– Постарайся удержать их. Мне нужно время на установку зарядов.

В душе Ван Хеллена всколыхнулась горечь. Вспомнился вчерашний разговор. Поверь он словам Николая, и все, возможно, обернулось бы иначе. Может, и не лежал бы он сейчас рядом с телами погибших, глядя на крохотную фигурку, ползущую по потолку.

Остановить Чужих может только безумие или чудо.

Накануне это не казалась Ван Хеллену очевидным, а сейчас он вдруг понял, что готов отдать все за призрачный, нереальный проблеск надежды…

Их было десять человек – подростков по тринадцать–четырнадцать лет.

Среди старших детей верховодил Сергей Лукорьев.

– Плюс два градуса, – мрачно сообщил он, посмотрев на небольшой информационный экран.

Холод начинал пробирать до костей, несмотря на одежду.

К нему подошла Даша – пятилетняя девочка. На осунувшемся землистом лице влажно поблескивали по‑детски красивые, полные наивной надежды глаза.

– Сережа, когда мы будем кушать?

Лукорьев даже не посмотрел в сторону синтезатора пищи. Что толку пялиться на прибор, когда тот не работает.

– Серега, перестрелки не слышно. Уже второй час тишина.

Он повернулся, мрачно взглянув на Пашу Казимирова.

Верховодить в детских шалостях и забавах одно, а вот сидеть в постепенно промерзающем отсеке и отвечать на безысходные вопросы – совершенно другое. Откуда ему знать, почему так тихо? Где взять хоть кусочек пищевого концентрата?

Родители ушли, двое суток никто не возвращался с линии передовых укреплений, но раньше оттуда доносились отзвуки боя, а теперь настала эта жуткая тишина.

Даша внезапно села и тихо, почти беззвучно заплакала.

Мучительная беспомощность подступила к горлу Сергея.

Он сам был готов разрыдаться, но в такие часы дети взрослеют не по годам.

– Ну‑ка не плачь. – Он присел на корточки.

Даша всхлипнула, но не отвернулась, позволив Сергею вытереть застывшие на ее щеках слезы.

– Вот что… – Лукорьев выпрямился, оглядевшись вокруг, будто и вправду томительные часы безысходного ожидания превратили его из подростка в мужчину. – Никто не плачет. Младшие остаются тут. Ну а мы… – Он повернулся к тем, кто постарше. – Мы сейчас пойдем и все узнаем у родителей. Раз наступила тишина, значит, Чужих выгнали из сектора, – не дрогнув, произнес он, хотя в голове билась прямо противоположная мысль. – Даша, ты садись тут, – он указал на кресло рядом с синтезатором пищи, – и жди, пока зажгутся зеленые огоньки.

– Хорошо, Сережа. – Девочка больше не плакала. – Только ты скажи маме, что мне холодно. Пусть возвращается быстрее, ладно?

– Я скажу.

Прошло минут тридцать, но Чужие не возобновляли атаку. Доминик не понимал, чем это вызвано. За полчаса он обошел разбитые баррикады и не смог отыскать никого из живых.

– Я установил первый заряд, – внезапно раздался в коммуникаторе голос Астафьева. – Тут есть технические переходы, попробую пробраться из тоннеля в тоннель по ним.

– Ты видишь Чужих?

– Подожди, сейчас попробую взглянуть вниз.

Некоторое время связь молчала, потом вновь раздался голос Николая:

– Они толпятся подле шлюзов. Такое ощущение, что ждут кого‑то.

– Ты поглядывай вниз. Если двинутся в мою сторону, хоть предупреди.

– Ладно.

После короткого разговора вновь наступила зловещая тишина.

Ван Хеллен не стал трогать тела павших. Собрав оружие, он отступил к единственному тоннелю, ведущему к жилым секторам.

Здесь высилась недавно возведенная баррикада, на сооружение которой пошли подручные средства, начиная от обычных столов и заканчивая тяжелыми, вырванными из стен компьютерными терминалами.

Укрепление показалось ему надежным, отдельные элементы укрытия были не просто свалены в кучу, их по возможности подгоняли друг к другу, используя опыт затянувшихся позиционных боев: массивные компьютерные блоки, уложенные друг на друга, образовывали отдельные ячейки с узкими расселинами амбразур.

Заглянув в одну из них, Доминик убедился, что пространство перед баррикадой очищено от обломков, – сектор обстрела расходился широким конусом, охватывая сумеречные зевы тоннелей.

Сколько‑то продержусь, – почти равнодушно подумал он.

Нервная система тоже имеет свой предел, за которым вдруг наступает отрешенность.

Минуты текли, похожие на бесконечность.

Из этого состояния его вывел ломкий юношеский голос:

– Дяденька, мы пришли узнать, что случилось?

Доминик обернулся.

В нескольких метрах от него, на выходе из тоннеля, стояла группа подростков.

Сердце Ван Хеллена сжалось. Никогда в жизни он не испытывал такой горькой пронзительной боли.

Нескладные ребята, едва переступившие возрастной порог юности, были вооружены и экипированы. Металлокевларовые бронежилеты кое‑как подогнаны по фигурам, но все равно кажутся преувеличенно большими, испуганные глаза сверкают взглядами из‑под низко надвинутых шлемов…

Боль.

Она выжигала душу, не оставляя в эти минуты ничего, кроме пепла.

Он только что видел их родителей, отбивших последнюю атаку Чужих ценой собственных жизней…

Что он должен сказать, как ответить на немой вопрос испуганных кричащих взглядов?

– Я установил второй заряд, – вторгся в его мысли голос Астафьева. – Мне кажется, что сейчас начнется атака. Через шлюз прошла группа разумных ксенобиан. Чужие движутся к тебе по среднему тоннелю. Мне нужно еще десять–пятнадцать минут.

– Понял… – не своим голосом ответил Доминик.

– Что нам делать, дядя Доминик?

«Дядя Доминик».

Как дико, неестественно прозвучала эта фраза.

Ему всего восемнадцать, он только начал жить.

А им еще меньше.

Кто же остался там, в секторе? Только дети?

Вид вооруженных подростков говорил сам за себя. Он да Ник, вот и все «взрослые».

Еще пара минут, и Чужие появятся из тоннеля.

– Ребята, прячьтесь в нишах, за амбразурами, – не узнавая собственного голоса, приказал Ван Хеллен. – Сергей, – он узнал Лукорьева. – Нам нужно продержаться всего несколько минут. Потом Чужим придет конец. Обещаю.