Фасолевый лес - Кингсолвер Барбара - Страница 47

Я отправилась на очередную встречу с Синтией одна. Во время моих прошлых визитов она говорила и о законе, и о государственных детских домах в присутствии Черепашки. И хотя та, казалось, была занята исключительно теми новыми игрушками, которые предложил ей на выбор Департамент экономической безопасности, я-то знала, что Черепашка держит ухо востро, хотя вроде бы и не обращает внимания на то, что мы говорим. Если хоть я, хоть штат Аризона хотели воспитать в Черепашке чувство уверенности в себе, то обсуждать ее судьбу так, словно она товар на рынке, было неправильно. Чем дольше я об этом думала, тем сильнее бесилась. Но поговорить с Синтией мне нужно было о другом.

Встреча была назначена на пятницу. Я почувствовала, что робею, когда только увидела Синтию в ее офисе – с бледно-зелеными тенями на глазах и золотой заколкой в волосах. Я не думаю, что она была намного меня старше, но когда кто-то в туфлях на высоком каблуке сидит перед тобой за большим официальным столом, возраст уже не имеет значения – она важнее, чем ты, и точка.

– Факт оставления ребенка доказать очень трудно, – говорила Синтия. – В данном случае – практически невозможно. Но вы правы, законные альтернативы государственной опеке существуют. В этом случае крайне необходимо получить письменное согласие фактических родителей, и в этом документе должно стоять ваше имя.

– А если фактических родителей не существует? Ну, например, если они умерли?

– Тогда согласие должно исходить от ближайших живых родственников – тех, кто в обычных условиях осуществляет опеку. К тому же, необходимо представить и свидетельство о смерти родителей. Но главное – это то, что в документе должно быть прописано ваше имя в качестве нового опекуна.

– А в каком конкретно документе?

– В разных штатах по-разному. Где-то мать должна высказать согласие на усыновление или удочерение своего ребенка третьим лицом перед судьей или представителем Департамента экономической безопасности. В других достаточно заверенного нотариально, при свидетелях, письменного согласия.

– А как насчет индейских резерваций? – спросила я. – Вы в курсе, что иногда там просто не выдают ни свидетельств о рождении, ни свидетельств о смерти?

Синтия была не из тех, кто легко сносит сомнения в своей компетентности.

– Я знаю, – сказала она. – В некоторых случаях делаются исключения.

Офис у Синтии, по правде говоря, был не такой уж и большой, да и стол, за которым она сидела, тоже. В комнате не было даже окна.

– Неужели вам не хочется посмотреть, какая на улице погода? – спросила я.

– Что, простите?

– У вас здесь нет окна. Мне просто интересно, не теряете ли вы иногда связь с тем, что происходит снаружи, сидя здесь под кондиционером, с флуоресцентным освещением.

Я, наверно, еще никогда в жизни не произносила вслух ничего настолько мудреного, как слова «флуоресцентное освещение».

– Если вы помните, – покачала головой Синтия, – я приходила к вам в тот самый вечер, когда на Эйприл было совершено нападение. – Синтия звала Черепашку ее более традиционным именем. – У меня и выездной работы вполне хватает.

– Не сомневаюсь.

– Я ответила на ваши вопросы, Тэйлор?

– Почти. Но не совсем. Я бы хотела узнать, каким образом можно достать ту информацию, о которой вы говорили. Ну, скажем, по поводу законов в разных штатах. Таких, как Оклахома, например.

– Я могу поискать, а потом передать вам. А, если хотите, дам координаты какого-нибудь нашего специалиста в Оклахоме, кто поможет вам с бумагами.

Это застало меня врасплох.

– Вы хотите мне помочь? – спросила я.

– Конечно! В этом деле я на вашей стороне, Тэйлор.

Она наклонилась вперед, сложив ладони на бюваре, и я заметила, что ногти у нее в плачевном состоянии. Вполне возможно, она их обкусывает.

– То есть, по вашему мнению, Черепашке со мной будет лучше, чем в детском доме?

– Я в этом никогда и не сомневалась, – отозвалась Синтия.

Я встала, обошла вокруг своего стула и вновь села.

– Простите мне мой французский, но какого же черта вы мне сразу об этом не сказали?

Синтия моргнула золотистыми монетками глаз:

– Я полагала, это должно быть вашим решением.

В конце, уже уходя, я остановилась и вновь подошла к столу Синтии.

– Спасибо.

– Не за что.

– А могу я задать личный вопрос? Это по поводу вашей брошки с камеей.

Синтия удивленно улыбнулась:

– Задавайте.

– Зачем вы покупаете вещи в магазинах Армии спасения? Это из-за зарплаты или потому, что вам нравится рыться в чужих семейных реликвиях?

Синтия вновь улыбнулась:

– Я дипломированный терапевт. Я не отвечаю на такие вопросы.

В приемной я остановилась поболтать с одной из тамошних секретарш, которая спросила, где сегодня моя малышка. Звали ее Джуэл, и я с ней уже несколько раз до этого разговаривала. У нее был сын с дислексией, болезнью, при которой, как она объяснила, люди все видят задом наперед.

– Возьмите, к примеру, американский флаг, – говорила Джуэл. – Он видит его так, словно звезды находятся в правом углу, а не в левом. Но бывают случаи, когда это неважно. Например, ему очень нравится слово «ого», оно пишется и справа налево, и слева направо совершенно одинаково, и он рисует его, где только можно. А еще слово «мам».

Перед самым выходом из здания меня нагнала другая секретарша, которая протянула мне записку, как она сказала, от Синтии. В записке говорилось: «Я оценила вашу деликатность: вы не хотели обсуждать эти вопросы в присутствии Эйприл, и это правильно. Простите, если я была не столь тактична».

Внизу было написано имя: мистер Джонас Уилфорд Армистед, и дан его адрес в Оклахома-Сити. А еще ниже: «Удачи!»

Весь вечер, накормив и уложив детей, я ходила по дому взад и вперед. Я дождаться не могла, когда вернется Лу Энн, но, когда она пришла, мне стало ясно, что пока не хочу ей ничего рассказывать. Я еще не приняла окончательного решения.

– Ради всего святого, – сказала Лу Энн. – Ты меня нервируешь. Либо сядь, либо помой посуду.

И я принялась мыть посуду.

– Что бы там ни было у тебя на уме, надеюсь, все уладится, – сказала наконец Лу Энн и отправилась в гостиную читать.

Она читала роман «Дочь шайеннских ветров», который, как утверждала, нашла в своем шкафчике на фабрике и который никакого отношения не имел к Анхелю и его жизни среди ковбоев в Монтане и Колорадо.

Я отправилась вслед за Лу Энн.

– Ты не злишься? – спросила я. – Из-за того, что я ничего не говорю?

– Да нет.

– Я тебе завтра скажу. Мне нужно еще подумать.

Лу Энн даже не подняла глаз.

– Иди, подумай, – сказала она. – И домой посуду.

Ночью я не спала, стараясь привыкнуть к новым мыслям, которые теперь вертелись в голове. Черепашка перевернулась с бока на живот, а потом – опять на бок. Глаза ее под плотно закрытыми веками шевелились, а иногда она шептала что-то, двигая губами. С кем бы она ни говорила во сне, ему или ей она рассказывала гораздо больше, чем мне. Я бы любые деньги заплатила, только бы попасть в ее сны.

Утром, оставив Черепашку спать, я отправилась на работу, чтобы до конца выверить соосность и отрегулировать вращение колес машины, за которой днем должен был заехать заказчик. На часы я не смотрела, но, видимо, было еще довольно рано, когда я закончила и собралась домой. Мэтти даже еще не спускалась. Я еще поторчала в мастерской, сварила кофе, стерла пыль с полок и перевернула лист календаря (на дворе был уже август, а на календаре – май). Довольно долго я разглядывала ацтека, несущего бессознательную женщину, и думала о той латиноамериканской трагедии, что, вероятно, разыгралась в их жизни. Естественно, мои мысли быстро перескочили на Эстевана и Эсперансу. Хотя, как я прекрасно знала, чаще всего это женщина тащит мужчину через жизненные трагедии. Его самого, охапку детей, да еще и бабулю в придачу.

Наконец спустилась Мэтти. Мы выпили кофе и все обсудили.