Государи Московские: Воля и власть. Юрий - Балашов Дмитрий Михайлович - Страница 83

– Навроде жив! – возразил Петро. И все задумались: до того дошло, что и вятский разбойник надобен оказался!

– А выкупить? – подсказал Андрей.

– Я уж прошал! Отказали бесермены!

– Думаю, брат, – перешел на другое Юрий, – Витовт пока ратных действий не начнет, а вот то, что он церковный раздел затеял, это худо!

– Слух есть! – подтвердил Андрей.

«Этого еще не хватало!» – подумал про себя Василий, но не высказал ничего. О церковном отпадении литовских епископий следовало говорить с Фотием.

– Не начнет Витовт? – мрачно вопросил Василий, подняв глаза от налитой, но не выпитой чары.

– Не начнет! – подтвердил Юрий. – С немцами колгота не окончена ищо, с Ягайлой, бают, новая пря у их, добычу никак не поделят, да и церковный раздел, вишь, затеял! Токмо грозит! Пока токмо грозит! – уточнил Юрий, уверенный, что рано или поздно схлестнутся с Витовтом, пора придет, и тогда… Ох! Тогда вновь Софьюшка не сотворила бы иньшей беды!

– Словом, езжай! – подытожил Андрей. – Досыти нам Едигеевых набегов!

Василий молча кивнул головою: верно, набегов хватило уже досыти, приходило кланяться!

– А к Даниле Борисычу я пошлю! – присовокупил Юрий. – Хоть этой беды нам избыть!

Василий поднял голову, оглядел братьев смуро. Была надея, тоненькая ниточка надежды была, что не пошлют в Орду, что отсидится на Москве! Порвалась. Приходило ехать. Да еще и с Фотием баять до отъезда: ежели западные епископии отпадут, то латины и вовсе учинят разор русскому православию!

Глава 39

Епифаний, воротясь из Константинополя вместе с Фотием, вскоре, испросив благословения у преосвященного, устремил стопы свои по старой памяти в Сергиеву пустынь. Слыхал, конечно, что татары добрались и сюда, и все же тихо ужаснул увиденному.

Да, конечно, уже стояла новая церковь, но на ином месте, уже отстраивали кельи и трапезную. Но где хоть остатки от того, прежнего монастыря? Не эта же груда обгорелых бревен, оттащенных в стороны?! Неужели от прежнего Сергиева монастыря, от его трудов неусыпных, не осталось ничего?

– Все сожгли! – сурово ответил Никон. Поминутно покрикивая на мастеров (трудились и свои, и наемные, со стороны), он в обиходном подряснике, подпоясанным вервием, в старой замасленной скуфье, с вощаницами в руках, что-то подсчитывал, верно, монастырские расходы. Ворчливо поздоровавшись, повел Епифания в келью: «Вишь, и баять-то недосуг!» – молча указал на хлеб и квас. Помолились. Епифаний ел и говорил, а Никон молча, кивая головой, слушал рассказ Епифания о Цареграде и Фотии, и с лица его все не сходила тяжкая тень суетных забот и трудов.

– Сосуды спасли! – отмолвил на вопрос Епифания. – Рясу преподобного, посох, иконы и книги… Да, и тот потир, что он сам точил… И крест патриарший… Да, словом, все спасли, что было мочно! Меня сам Сергий предупредил! – скупо улыбнувшись, добавил Никон, и лицо его в отверделых морщинах, давно уже неулыбчивое, тронуло бледным окрасом трогательного воспоминания: «В тонком сне узрел их: Петра, Алексия и Сергия, тут, у себя, в келье, в той, что сгорела!»

– В Сергиевой? – вопросил Епифаний с внезапно пересохшим ртом.

– Да. Повестили про нашествие агарян и про то, что обитель будет опустошена, но и паки восстановится. Пришел в себя, – слова еще звучали в ушах! – кинулся к двери: дверь заперта! Отокрыл, а они, все трое, идут гуськом от келий к церковному крыльцу. Тут вот и постиг, что не сон, а видение. И что не оставил он нас! – прибавил Никон, помолчав.

– А могила? – вопросил Епифаний.

– Цела.

Никон помолчал, глянул проголубевшим взором, высказал тихо: «Порою глаза закрою, представлю, как пришел к нему, как просился сперва, и таким чую себя отроком малым! Да, отроком! До сих пор… Хоть и на шестой десяток пошло. Великие были люди! Время идет, мелкое отходит посторонь, забывается, и видишь ихнюю высоту и ясноту!»

– Ты пишешь ле? – вдруг вопросил Никон, как-то сбоку, по-сорочьи, глянув на Епифания, и тот враз понял, о чем прошает его игумен, и даже несколько взмок: понял, что Никон среди трудов и разорении не забыл Епифаниева намерения предать харатьям память преподобного.

– Боюсь! – высказал и почуял, как стало жарко под требовательным взглядом Никона. – Не справиться боюсь!.. Хватит ли у меня умения, хватит ли благодати на труд сей?

– А кроме тебя некому! – возразил Никон просто. – Люди умирают, уходит память. Грядущим по нас надобно поведать то, что ведали мы! У меня тут и переводят, и писцы есть добрые… «Лествицу» с главами Григория Синаита перевели с греческого, поучения аввы Дорофея, «Диоптру» Филиппа-пустынника с ответами аввы Варсануфия и с наставлениями Исихия… А о преподобном некому написать, токмо тебе!

Никон глянул прямо, светлым взором, и Епифаний невольно опустил голову.

– Не ведаю, – прошептал. – Временем кажет, прошла та пора, нынешние люди измельчали, и уже не нам писать о том великом времени и великих подвижниках тех!

– Ты заблуждаешься, Епифаний! – спокойно отверг Никон. – Ты имеешь дар, и дар тот – от Господа, и не должен ты уподобиться тому рабу, что зарыл талан свой в землю!

– Я пишу… писал… – зарозовев, признался Епифаний. – Многое уже и занес на харатьи, но страшно приступать к целому, и порою долит: а надобно ли кому теперь то, о чем ведали мы в наши юные годы?

– Искушение, Епифание, искушение! – Никон дружески покачал головой. – Как можешь ты даже помыслить о таковом? Воззри! Коликое число обителей основал сам Сергий, и по слову великого князя Дмитрия, и сам по свыше данному благословению. И ни один, ни один из них не заглох и не запустел! А ученики преподобного? Погляди! Афанасий воздвиг монастырь на Высоком в Серпухове, а когда ушел в Цареград, оставил ученика своего, Амоса-Афанасия.

– Который умер…

– Опочил. Но обитель живет! Заветы Сергия выходят в мир! А Савва, игуменствовавший тут после меня и паки до меня. Он по зову князя Юрия основал монастырь под Звенигородом и лишь недавно опочил, оставив процветающую обитель. А преподобный Авраамий, трудами своими просветивший дикий дотоле Галичский край и создавший целое ожерелье святых обителей? Да, и он опочил, но обители те живут! И в тверских, и в костромских, и в новогородских пределах духовно ратоборствуют ученики преподобного! Яков и поныне подвижничает под Галичем, у железных рудников, Афанасий – Железный Посох с Феодосием поселились в новгородском краю, в Череповецком урочище. А преподобный Сильвестр, что много лет жил на брегах Обноры, в глухом лесу, питаясь кореньями и травами и не зря лица человечьего! И вот уже сошлись к нему ученики, и устроили кельи, и воздвигли храм Воскресения Христова! Да, умер и он! Но на те же берега Обноры явился иной ученик преподобного отца нашего Сергия, Павел, поселившийся в Комельском лесу, в дупле старой липы, а затем перешедший на реку Нурму, где и воздвиг обитель. Сергий Нуромский, афонский постриженник, приходил к нему в лес и видел, как стая птиц кружилась вокруг старца, иные сидели у него на голове и плечах, зайцы и лисицы, не враждуя, бегали вокруг, и медведь смиренно ждал корма из рук преподобного! И сии подвижники, ставшие духовными братьями, живут и поныне в том краю и уже, по слухам, воздвигают монастырь. А Кирилл с Ферапонтом, ушедшие в страну Белозерскую? Кирилл наставляет бояр и князей, послания его ныне читает и чтит сам Василий Дмитрич. А давно ли он трудился в хлебне Симонова монастыря и токмо обещал грядущую славу свою? И вот уже воздвигнут храм Успения Богоматери над серебряными водами Сиверского озера, на горе Мауре, и иной, в немногих поприщах, на Бородаевском озере, созданный сподвижником Кирилла Ферапонтом. И вот уже иноки из Симоновой обители приходят к Кириллу, в устрояемую им обитель, не боясь строгости устава, ни хладных зим, ни мразов, ни скудоты. И не возроптал никто на жестокость устава, по коему в кельях не держали ничего, кроме книг, и даже воду пить ходили в трапезную обители! И тако же, как Сергий, Кирилл воспрещал братии своей сбирать милостыню по селам, повторяя: «Бог и Пречистая Богоматерь не забудут нас! Иначе зачем жить на земле?» – вот какими праведниками полнится ныне земля Русская! А Ферапонт, коему лишь дарения князя Андрея Можайского позволили завести пристойную утварь для храма! Иноки его обители такожде безмолвствовали, списывали книги да плели сети для ловли рыбы, которой и пропитывалась братия, почасту на первых годах вместо хлеба ели сухую рыбу, смешанную с толченой корой. Ныне же князь Андрей призвал Ферапонта к себе, дабы воздвигнуть монастырь Рождества Богородицы близ Можайска. О подвигах преподобного ныне уведал сам Фотий, облекший его саном архимандрита.