Государи Московские: Воля и власть. Юрий - Балашов Дмитрий Михайлович - Страница 139

Витовт встретил дочь на ступенях замка уже во внутреннем дворе. Обнял ее, обнял Василия, примолвив: «Подрос!»

По-русски Витовт говорил почти без акцента (как, впрочем, и по-немецки, и по-польски). Однако долго не задерживал ни Софью, ни внука – махнул рукой, указуя: «Проводят!» И уже подходил к Фотию, принимая благословение русского митрополита под ревнивыми взглядами двух польских ксендзов-францисканцев, неведомо как оказавшихся рядом с князем. Замок был набит – мало сказать – набит, – переполнен народом. Приехавшие еще до Софьи великий тверской князь Борис, новгородские посадники и рязанские посланцы своего князя были размещены за городом. Впрочем, и мейстер прусский тоже находился вне замка, как и мазовспанский князь. Замковые помещения были отданы помимо литовских бояр польским панам, прибывшим с Ягайлой (потому-то русское посольство с Софьей и пытались ляхи не пропустить в замок!).

Роскошь одежд, гонор и спесь, лезущие из каждого слова, жеста, даже поворота головы польских шляхтичей, лезли в глаза, и Софья, слегка обиженная краткостью встречи, поспешила уединиться в представленных ей покоях с видом на озеро, где было относительно тихо и можно было умыться (кувшин с теплой водой и таз ей подали сразу) и отдохнуть. Василий долго пропадал где-то там в шуме и многолюдстве, верно устраивая своих дворян и кметей, и Софья уже начала беспокоиться, когда он явился разгоряченный, сияя ликом. «Поляки с немцами чуть не передрались давеча! – вымолвил с торжеством. – Ливонцы забыть не могут давешний разгром! – И, не давая матери раскрыть рта, сообщил: – Дедушка вечером зайдет к нам, просил подождать с трапезой!»

Видимо, это и было главное, что должен был сообщить сын. И Софья вся подобралась, понимая, что предстоит важный неприлюдный разговор о русских делах, ежели отец сам хочет зайти. Она с беспокойством глянула на служанок, своих и местных литвинок, приставленных к ней.

– А сейчас нас всех созывают на пир! – докончил Василий торжественно. – В главную палату, туда, где трон! – пояснил он, сверкая глазами, в упоении от многолюдства, роскоши и дедовых щедрот.

Отправились. Зала, когда-то казавшаяся очень большой, нынче как бы уменьшилась – такое количество разряженной знати переполняло ее сейчас. Софья впервые узрела так близко от себя польского короля Ягайлу – вислые тонкие усы, бегающие черные глаза, легкая, то пропадающая, то вспыхивающая улыбка. Он казался моложе Витовта и одет был очень просто – по сравнению с хозяином Трок в алом и золотом – как и ожидала Софья – своем наряде. Они сидели бок о бок, два брата, скрепленных ненавистью и странною любовью, в странном окружении русских и литовских князей, греческого митрополита Фотия, католических патеров, ливонского магистра и разнаряженных польских панов. Тут была собрана вся знать, те, кто попроще, угощались в молодечной и поварне, а то и прямо на дворе, за расставленными столами. Здесь, в зале, столы ломились от яств и питий русских и иноземных. Внесли устрашающих размеров осетра, внесли серебряные котлы с ухой, мясной и рыбной. Золото, серебро и хрусталь дорогих кубков и чаш начали наполняться вином. А Софья вспоминала далекий, потонувший в прежних годах пир в Краковском замке, который сейчас, по миновению лет, казался ей и тоньше, и значительней того, что устраивал сейчас ее отец. Впрочем, вошли музыканты. В перерывах меж сменою блюд привели медведя на серебряной цепи, который показывал различные фокусы – стоял на голове, подкорчив косматые задние лапы, и даже брал в лапы канклес, царапая когтями струны. Были и литовские жонглеры, и всё казалось, однако, Софье, что здешние торжества грубее, проще, хоть, может быть, и пышнее. Отец явно хотел поразить воображение гостей изобилием, навалами печеного и жареного мяса, разнообразием вин и медов. Ляхи, напившись, пробовали петь. Магистр поглядывал на польскую знать чуть надменно, а те на него – заносчиво; какой-то ордынский бек, затесненный толпой, взглядывал воровато, явно никому не доверяя. А отец в своем распашном красном облачении был бел ликом и хмур рядом с улыбающимся барственно и вальяжно раскинувшимся в кресле Ягайлой. И Софья чуяла, догадывала, что Ягайла вновь таит какую-то пакость, припасенную для двоюродника (много позже выяснилось, что, пока он тут изъяснялся во всяческой дружбе, корону, везомую из Рима, по его прямому приказу задержали в Кракове, тем самым сорвав ожидаемую коронацию Витовта). Знала! Догадывалась! И ничего не могла содеять!

…Впрочем, когда усталый Витовт сидел, сгорбившись за столом в тесных хоромах дочери, Софья пыталась начать разговор с ним об Ягайле, осторожно предупредить. Но Витовт только махнул рукою:

– Что я могу содеять теперь? Полонить брата и тем вызвать войну с поляками и орденом? Да и королевского звания мне тогда уже не видать никогда!

– Он же захватывал тебя, – начала было Софья.

– Другие времена! – возразил Витовт. – Ладно, не надобно об этом. Чаю, там, в Вильне, куда мы все переезжаем на днях, польская знать не станет возражать против моей коронации. – Верил ли Витовт в успех, когда говорил это? По-видимому, все-таки верил, иначе не собирал бы этого съезда, где были буквально все – и подвластные ему, и союзные с ним володетели. Надеялся. Да и ждать больше не мог. А что корону ему везут, об этом сообщил Сигизмундов посол, на днях приехавший в Троки.

– Поговорим лучше о русских делах!

Выслушал, покивал головою, подытожил:

– Значит, надобно заранее уговорить хана дать шапку Мономаха Василию! Это я, пожалуй, смогу! – Опять не улыбнулся, мрачно сказал. И Софья, волнуясь за сына, не разобрала, не поняла, что отец сдерживает усталость и боль, что он нет-нет да прикладывает руку к левой стороне груди и словно бы сжимает что-то. А ежели бы поняла – ужаснулась: ведь нынешние торжества – только начало, будет еще продолжение там, в Вильне! Но Витовт так долго жил и так твердо правил своей огромной волостью, что многие почти всерьез считали его бессмертным, во всяком случае, не думали о возможной смерти своего повелителя.

– Мне надобно подчинить своей власти Новгород и Плесков! – высказал он. – Рязань и Тверь, почитай, уже в моей власти! Поляки – вот главная печаль моя, – устало домолвил он.

– Ягайло? – догадалась Софья. Витовт кивнул, промолчав.

Юный Василий, доселе молчавший, тут осмелился подать голос:

– А ты, дедушка, не можешь его захватить или как-то задержать, чтобы он…

Витовт улыбнулся вымученно, протянув руку, взъерошил волосы внука.

– Ты многого еще не понимаешь! – молвил. – Не все можно творить, что бы нам хотелось!

– Но во время бракосочетания Ядвиги Ягайло ведь задержал тебя в Кракове, и ежели бы не война со смоленским князем…

– Вот именно – ежели бы! А мне приходится помнить о том, что подумает император Сигизмунд, и о том, что решат в Риме, и об отношениях с орденом и Ордой. Мне сейчас невозможно тронуть Ягайлу, и он это отлично знает, иначе бы не приехал в Троки! И корону он мне сам обещал! В Луцке! А потом и взял обещание назад, мол, польские паны не позволили! Будто в иных случаях он просил у кого-либо разрешения!

– Он боится тебя! – пояснила Софья, отрезая крылышко куропатки (есть после обильной дневной трапезы не хотелось вовсе).

Витовт начал расспрашивать Софью о русских боярах, о князьях Андрее с Константином. Вдруг поднял тяжелый взгляд старческих пронзительных глаз:

– Примут они меня?

– Отец… – затруднилась ответить Софья (щадя родителя, ничего не сказала о православии, но Витовт понял).

– Я же не закрываю церквей! – сказал отрывисто. – И Фотию передал власть в западных епархиях!

– У нас на Руси… – Софья наконец, опустив очи в тарелку, решилась высказать главное. – …на Руси верят, что власть от Бога, и потому правитель должен быть православным и соблюдать все обряды, молитвы, посты, не пренебрегать службой.

– И ты?

– Я всё это делаю! И Василька воспитываю в строгом православии, иначе великим князем Владимирским ему не быть.