Брак по расчету - Кингсли Фелиция - Страница 58

– Никогда не думала, что у меня когда-нибудь будет нечто подобное, поэтому и не мечтала об этом. И признаю свое невежество: оно может быть поддельным, а я бы и не заметила.

Не могу отвести от нее глаз.

– Но ты должна позволять иногда себя баловать. Мужчинам это нравится.

В ее взгляде зажигается искорка.

– И тебе?

– И мне. – Протягиваю ей руку: – Потанцуем?

– Мы танцевали весь вечер.

– С остальной сотней гостей. – Кивком головы указываю ей на центр зала. – Хочешь, чтобы я умолял?

– Нет.

Отпускаю слуг и у диджеевского пульта Ванса выбираю одну из его драгоценных пластинок.

Включается музыка, и я кладу руки Джеммы себе на шею, а сам обхватываю ее за талию.

– A Whiter Shade of Pale, у тебя есть вкус, – замечает Джемма.

– Возможно, это та же пластинка, что слушает сам Господь Бог.

– Вы с моим отцом на одной волне.

– С ним очень легко поладить в отличие…

– От меня? – заканчивает за меня она.

– Нет, я хотел сказать от моей матери.

– Знаешь, когда ты был более предсказуемым, было легче.

– Что было легче? – спрашиваю я.

– Ненавидеть тебя, – признает она с насмешливой улыбкой.

– А ведь я могу еще усложнить тебе жизнь.

– И как же, к примеру?

Склоняюсь к ее лицу – выходит довольно двусмысленно, и я вижу, как она дрожит.

– Посмотри в кармане пиджака.

Джемма медлит, точно там спрятана взведенная мышеловка, но наконец двумя пальцами достает из кармана две бумажки.

Несколько секунд она смотрит на билеты, а потом понимает:

– Билеты на центральную трибуну на матч Лиги чемпионов против «Барселоны»! В Барселоне! Боже мой, поверить не могу!

– Ты так старалась сделать особенным мой день рождения, что я не мог не попытаться сделать что-то столь же особенное на твой.

– У меня нет слов.

– Они и не нужны. На твоем лице написана вся возможная благодарность.

– Но как ты узнал?

– Признаюсь честно. Ланс держал меня в курсе, как идет жеребьевка группового этапа.

Джемма почти смущенно пожимает плечами:

– Теперь положение у меня действительно затруднительное.

– Как видишь, я не такой чурбан и понимаю, что кольцо с камнями тебя не порадует. Я научился узнавать тебя в горе и в радости, и банальности – это не про тебя.

Джемма опускает взгляд, глядя на невидимое пространство между ней и мной, пока мы покачиваемся в такт музыке.

– Можешь посмотреть на меня? Мне кажется, ты покраснела, а я хочу это видеть! Такое редкое зрелище!

Она вдруг поднимает голову, и то, что я вижу, меня убивает: эти большие голубые глаза, глубокие и сияющие, обрамленные длинными ресницами, лицо в янтарном свете подсвечников и ее губы. Боже, эти губы уже стали моей навязчивой идеей: полные, чувственные, идеальной формы, чуть приоткрытые.

Мне хотелось бы ее поцеловать. Я мог бы ее поцеловать.

И она тоже будто ждет этого. И именно в тот миг, когда я в миллиметре от нее, музыка прерывается и с резким звуком иголка поднимается от граммофона.

И сразу будто вошел кто-то чужой. Мы, очнувшись, отходим друг от друга, Джемма подбирает свои туфли, тихо и сконфуженно желает мне спокойной ночи и идет к выходу.

Обернись.

Обернись.

Обернись.

Я знал! Она обернулась! Обернулась!

Так, значит, и у тебя это чувство, будто ты что-то забыла здесь, да, Джемма? Кое-что, витающее в воздухе между мной и тобой?

Когда она снова поворачивается и уходит, часть ее как будто остается в зале.

А меня охватывает завораживающее чувство дежавю, в точности как и в тот день в бассейне.

57

Джемма

Ничего не понимаю.

Я в полной растерянности.

Той растерянности, что начинается где-то в животе и поднимается до головы.

Знаете то чувство, когда летишь в свободном падении?

Как-то раз в парке аттракционов я забралась на ту высокую башню, где садишься в кресло и тебя поднимают высоко-высоко, как на небоскреб, а потом сиденья отцепляются и летят вниз. И сейчас у меня то же самое чувство пустоты, и желудок поднимается выше горла, отпихивая сердце куда-то вниз.

Я практически сдираю с себя платье, с силой дергая за края корсета, пока все наконец не падает к ногам.

Если бы могла, я бы хотела избавиться и от кожи тоже, настолько остро чувствую, что задыхаюсь. И будто сгораю заживо.

Распахиваю окно, и в комнате тут же становится свежо от сентябрьского ветра, который колышет шторы и касается моей кожи будто тысячью пальцев.

Если бы это были пальцы Эшфорда.

Так это, получается, правда. Какой-то части меня нравится Эшфорд.

Эшфорд высокомерен.

Эшфорд очень гордый.

Эшфорд избалованный.

Эшфорд надменный.

Эшфорд сегодня был прекрасен как бог.

Я не могу ни смириться с этим чувством, ни избегать его.

Я смотрю на Эшфорда и думаю, как он красив, жду не дождусь, когда он заговорит, только чтобы услышать его голос, и мне даже интересно то, что он говорит.

В соседней комнате раздаются шаги: это он. Он вернулся.

Меня охватывает паника. Меряю комнату широкими шагами, останавливаюсь у закрытой двери в смежную комнату. На ключ она не закрыта. Уже какое-то время я ее больше не запираю.

Прислоняюсь к двери руками, предплечьями, грудью, животом, ногами, как будто могу пройти через деревянный массив. Только ощущая кожей гладкое и холодное дерево, понимаю, как сильно у меня поднялась температура. Как четыре минуты медленного танца смогли довести меня до такого состояния?

Хватит. Я уже взрослая, и надо взять эту нелепую одержимость под контроль и покончить с ней.

Нужно что-то или кто-то, при помощи кого я смогу раз и навсегда избавиться от этих навязчивых мыслей.

Завтра прежде всего нужно постараться избегать Эшфорда всеми способами и заговаривать с ним только при крайней необходимости. С глаз долой – из сердца вон, и из любых других частей тела, которые реагируют на него против моей воли, стоит Эшфорду оказаться рядом.

58

Эшфорд

С самого вечера дня рождения, с того почти поцелуя Джемма стала неуловимой.

Она будто превратилась в призрака Денби: вроде бы есть, я ее чувствую, но не вижу, и стоит мне зайти в комнату, как она тут же выходит через другую дверь. Джемма теперь как полтергейст.

А моя мать зато стала тенью Ванса и Карли, ловит каждое их в слово в надежде узнать, что с минуты на минуту в Денби прибудет султан Брунея или император Японии, и постоянно спрашивает, когда шейх вернется нас навестить.

Они со всей вежливостью и воспитанностью ей потакают.

Но их благословенную дочь просто невозможно поймать, и, клянусь, я уже схожу с ума.

Порой мне хочется ворваться к ней в комнату, когда она будет спать, и закричать: «Попробуй теперь убеги!» – но это не в моем духе. Даже никаких усилий бы не потребовалось, учитывая, что она уже давно не закрывает свою дверь на ключ. И даже от этого у меня плавятся мозги: она это специально? Или случайно? Она хочет, чтобы я вошел?

Было лучше, когда было хуже, когда между нами велась открытая война, потому что тогда и границы были ясны: ты стоишь там, я тут, и если заговариваем друг с другом, то только ради взаимных оскорблений.

А теперь нет, мы застряли в этой двойственной тени между партнерами, друзьями, сообщниками, вовлеченными в легкий флирт (которому, не скрываю, я сам же и поспособствовал), и никакого сценария для новой роли у меня нет.

Я бы поговорил с Харрингом, но слишком хорошо его знаю, и знаю также, что для этого разговора ему не хватит чуткости. Утонченный ум – не про него.

Однако сегодня вечером – премьера в театре, так что хочет того Джемма или нет, она поедет на мероприятие со мной.

После усердного бдения у окна своего кабинета я наконец вижу Джемму у конюшен, где она собирается чистить Поппи, и, воспользовавшись случаем, напоминаю ей про вечер – чтобы она не успела придумать какой-нибудь план и отказаться.