Улица Райских Дев - Вуд Барбара - Страница 81

Закон разрешает мужу избивать жену и применять другие средства подчинения женщины.

Из шести соседок Камилии и Дахибы по камере пятеро были неграмотны; ни одна не слышала о феминизме и не могла понять, почему оказались в тюрьме две знаменитые киноартистки.

«Мужчины надменно утверждают свое превосходство над нами, – читал Ибрахим, – их самоуверенность проистекает из их невежества, по невежеству они ведут себя как дикари, как дети, которые, рассердившись, колотят кого попало, кто подвернется под руку и не может дать сдачи. Так и мужчины. Вот пример: муж бьет жену, потому что она рожает ему только девочек, а ему нужны сыновья. По невежеству он не знает, что пол ребенка заложен не в яйцеклетке женщины, а в сперме мужчины; следовательно, в том, что не рождаются мальчики, виноват мужчина. Но разве он признает свою вину? Он обрушивается на невинную жертву – свою жену».

Ибрахим положил газету. Амира вздохнула и сказала удивленно:

– Моя внучка смелая женщина. Ведь это все – правда. Почему же я раньше этого не знала?

Они сидели вдвоем в решетчатой беседке – все остальные Рашиды уехали в тюрьму или к судебным чиновникам добиваться освобождения Камилии и Дахибы. Высокие зеленые деревья, которые уже были старыми, когда Амира вошла в этот дом шестьдесят пять лет назад, дарили прохладу и тень, из сада лился сладкий аромат цветов.

– Мама, – сказал Ибрахим, садясь рядом с ней на скамейку, – моя дочь принадлежит к новому поколению женщин. Я их не понимаю, но слышу, что они обрели свой голос.

– Сын мой, почему ты боялся рассказать мне о ее статьях? Я – из поколения бессловесных женщин, меня считали вещью, и я горжусь смелостью моей дочери и внучки. Узнал ты о том человеке, которого арестовали вместе с Камилией?

– Нет еще, мама.

– Найди его. Надо узнать, что с ним.

Дахибу и Камилию пробудило от дневного сна в жаркое время сиесты звяканье ключей в коридоре и звук шагов у дверей камеры. Обитательницы камеры встревоженно зашевелились: когда камеру открывали не в положенный час еды или прогулки, это сулило недоброе. Одну из заключенных могли увести неизвестно куда, и она исчезала бесследно. Дверь открылась, и надзирательница в форменной одежде, грузная женщина, похожая на пожилую крестьянку, выкрикнула, обращаясь к Камилии и Дахибе:

– Вы две! На выход!

Дахиба взяла Камилию за руку, они вышли из камеры и пошли вслед за надзирательницей в конец коридора, где она открыла ключом дверь и ввела их в камеру на четверых человек, где стояли только две опрятно постеленные кровати, столик и стулья.

– Теперь вы будете здесь, – сказала надзирательница.

– Камилия, наша семья нашла нас! – воскликнула Дахиба. Через пять минут в камеру внесли корзины с провизией и бельем; там были еще письменные принадлежности, бумага и Коран. В Коран было вложено письмо от Ибрахима и конверт, наполненный банкнотами в десять и пятьдесят пиастров. Дахиба вынула из корзины с едой большую плоскую лепешку, кусок сыра, жареного цыпленка и немного фруктов и, сунув надзирательнице бумажку в пятьдесят пиастров, попросила ее:

– Отнесите, пожалуйста, корзину в нашу прежнюю камеру – пусть наши соседки все это съедят. И передайте нашей семье, что мы здоровы.

Потом они читали письмо Ибрахима, который сообщал, что Хаким в тюрьме чувствует себя хорошо и что адвокат Шукри хлопочет о его освобождении.

О Якубе Мансуре известий не было.

Все родные дежурили у тюрьмы, каждый день просиживая у ворот до захода солнца, но Камилию и Дахибу не выпускали, и не было надежды даже на свидания. Ибрахиму и Амире каким-то чудом удалось добиться встречи с представителем тюремной администрации, но дело ограничилось вежливой беседой и любезными извинениями:

– Свидания с политическими заключенными запрещены.

Записки от Камилии и Дахибы и для них передавались, также каждый день передавалась свежая еда, – это стоило немалых денег – надо было вручать бакшиш десяткам людей.

Ибрахим и Омар продолжали хлопоты, обходя правительственные офисы, встречаясь с влиятельными людьми в кофейнях и у них дома. Затруднение состояло в том, что Камилия и Дахиба были не уголовными, а политическими заключенными, а в таком случае ходатайства были небезопасны. Один адвокат, хлопотавший за политзаключенного, сам попал в тюрьму. Так что знакомые, которые могли бы помочь, стесняясь отказать Ибрахиму, говорили ему: «Бокра – завтра увидим», «Ма'алеша – все уладится» или фаталистически возглашали: «Иншалла – Все в Божьей воле».

Даже Набиль эль-Фахед, богатый антиквар с влиятельными знакомствами, предпочел скрыться из виду.

Амира призвала женщин к молитве. Расстелив молитвенные коврики на мостовой перед стенами тюрьмы, двадцать шесть женщин рода Рашидов, встав на колени, простирались ниц и повторяли слова Корана. Двадцать шесть женщин в возрасте от двенадцати до восьмидесяти лет, одетые в исламскую одежду, мелаи, платья или юбки с блузами, одна – старшая дочь Омара от Налы – в джинсах. Окончив молитву, они раскрыли зонтики – защита от жестокого солнца октября – и вернулись в машины, припаркованные у тюремной стоянки, к рукоделию или книгам, – так семья Рашидов проводила целые дни. Амира сидела в привезенном для нее складном кресле, когда к тюрьме подъехал Ибрахим. Выйдя из машины, он подошел к матери:

– Мать, я только что узнал, где находится Якуб Мансур, – сказал он тихим голосом, чтобы остальные не могли услышать. – Это старая тюрьма за пределами города, та, где меня держали в 1952-м.

Амира встала и подала руку сыну.

– Поедем к нему, – сказала она.

Камилия заболела. Она лежала на кровати, выдерживая приступы неукротимой рвоты. Обе женщины с ужасом думали о холере.

– Но почему заболела я одна? Так при холере не бывает.

– Ты могла съесть что-то, чего не ела я, – возразила Дахиба.

– Но ведь нам посылают свежую еду!

– А у надзирательницы грязные руки. Или ты съела что-то слишком острое.

Настроение было безотрадное. Камилия снова согнулась в приступе рвоты.

– Придется позвать врача, – в отчаянии воскликнула Дахиба и застучала в окошечко, вызывая надзирательницу. Та теперь являлась к богатым арестанткам незамедлительно, рассчитывая на хороший бакшиш. Узнав, в чем дело, она покачала головой и сказала:

– Доктор важный человек, он не ходит по камерам. Но я могу отвести ее к больницу.

Она взяла Камилию за руку и вывела за дверь, оттолкнув Дахибу:

– А вам нельзя.

«В особых случаях» начальник мужской тюрьмы на улице Исмаилия иногда разрешал свидания политическим заключенным, и за весьма щедрую мзду он разрешил Ибрахиму и Амире свидание с Якубом Мансуром.

Амира сказала сыну, что хочет увидеться с этим человеком наедине, и Ибрахим остался в кабинете администратора. Амира вошла в другую комнату, где были столы и стулья и арабские надписи на стенах, которые она не могла прочитать.

Ввели бледного человека в рваной одежде, сильно прихрамывающего. У Амиры замерло сердце. Возлюбленный ее любимой внучки!

Лицо Мансура было покрыто ссадинами, некоторые уже загноились. Когда он заговорил, она увидела, что у него выбиты два зуба.

– Саида Амира, – сказал он хриплым голосом, – благословение Божье да сопутствует вам. Ваш приход – большая честь для меня.

– Вы знаете меня? – спросила она.

– Да, я знаю вас, саида. Камилия говорила мне о вас. И она похожа на вас – такой же властный, прямой взгляд. – Он понял, что смотрит на нее прищурившись, и извинился: – Простите меня за неучтивость, саида. Они разбили мои очки.

– Как ужасно они с вами обошлись!

– Простите меня, а как Камилия? Что вы знаете о ней? Освободят ее?

– Моя внучка – в тюрьме Эль-Канатир. Мы добиваемся ее освобождения.

– Как они с ней обращаются?

– Она пишет, что хорошо.

В голосе Якуба Мансура Амира услышала искреннее беспокойство за Камилию, его мягкие манеры и душевное спокойствие импонировали ей, в глазах этого человека, подвергшегося пыткам, светилась доброта. Она увидела воспаленный кружок на его запястье… наверное, прижигали зажженной сигаретой – Амира слышала о таких пытках. Вокруг багрового пятна виднелись следы татуировки.