Чёрная сабля (ЛП) - Комуда Яцек - Страница 8

На бледном рассвете, ещё затемно, в корчму ворвались братья Рытаровские со своим компаньоном Роникером, выдающим себя за самозваного графа из Рониславиц, что якобы лежат где-то между Пёсьими Кишками и Бердичевом. Прижав к стенке еврея и Янко, они помчались сломя голову в Чарну, хотя Янкель ловко солгал, будто Бялоскурского похитили неизвестные шляхтичи и увезли прямиком в Балигруд. После Рытаровских нагрянул старый казак Дытько с тремя сыновьями – все мошенники и негодяи, промышлявшие наймом к шляхте для налётов и экзекуций. Во время их визита еврей лишился зуба и половины бороды, а Янко обзавёлся подбитым глазом и надорванными ушами. Затем заскочил с коротким, но отнюдь не дружеским визитом пан Полицкий со своими людьми. Позже явились какие-то оборванцы, величавшие себя товарищами из хоругви кварцяного войска старосты Яна Потоцкого, хотя в глазах Янкеля они не тянули даже на обозных слуг. Однако жест и фантазию имели совсем как гусары – потребовали лучшей еды и напитков, палили из единственного бандолета, чуть не спалили корчму и, разумеется, не заплатили за пиршество. Потом, после полудня, прикатил грузный шляхтич с одним глазом и деревянной ногой; к счастью, он не буянил и никуда не рвался, но пил крепко вместе с компаньонами, горланил, задирал крестьян и девок, а от песен, выкрикиваемых пьяными, охрипшими голосами его людей, у Янкеля распухли уши.

Неудивительно поэтому, что когда Янко-музыкант выкрикнул новость о прибытии очередного гостя, Янкель почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Еврей схватился за бороду и пейсы и застыл воплощением нищеты и отчаяния, пока дверь в гостевую комнату не распахнулась настежь и в ней не появился тот, о ком возвестил музыкант.

Яцек Дыдыньский на вид не выглядел грозно. Он был среднего роста, смуглый, худощавый, гибкий как кот. По высоким, жёстким красным голенищам сафьяновых сапог было видно, что он богатый пан. Дыдыньский был одет в зеленоватый, расшитый жупан из отменного адамашка, застёгнутый на сверкающие пуговицы с петлицами. Поверх жупана он накинул ферезию, подбитую леопардовым мехом, с широким воротником, спускавшимся до середины плеч. На высоко выбритую голову он надвинул рысью шапку, украшенную цаплиным пером и трясенем. На правом предплечье красовался блестящий наруч, покрытый чёрной эмалью, украшенный листьями и звёздочками. Шляхтич был опоясан широким, тяжёлым кольчужным поясом, на котором висели пистолет, пороховница и сабля. Это была не обычная, тяжёлая баторовка или зигмунтовка с коротким, прямым эфесом, а чёрная гусарская сабля, только входившая в моду и поступавшая на вооружение. Её эфес изгибался на одном из концов в дужку, защищавшую тыльную сторону руки и доходившую почти до навершия, а изящные усы опускались на изогнутый клинок. Оправленная в чёрную кожу и серебро сабля имела ещё палюх – небольшую дужку у эфеса для большого пальца. Благодаря этому в руках опытного фехтовальщика она ходила как молния: когда пан Дыдыньский хотел подбрить противника, она наносила сильнейший удар, а если он выбивал саблю из рук гайдука или слуги, то благодаря палюху мгновенно переходил от защиты к ударам от локтя и запястья.

Яцека Дыдыньского, сына стольника саноцкого, называли в Саноцкой земле Яцеком из Яцеков, ибо не знали лучшего мастера сабли, чем он. Дыдыньский занимался ремеслом столь же почтенным, сколь и полезным. Он был заездником, и эта профессия обеспечивала ему уважение во всём уезде.

Яцек из Яцеков был мастером в организации «заездов». Если кто-то из шляхтичей намеревался силой исполнить судебный приговор, защититься от нападения соседа или захватить чужие владения, достаточно было дать знать Дыдыньскому, и пан Яцек быстро являлся по вызову с вооружённой свитой. Дыдыньский был человеком чести и никогда не нарушал данного слова, никогда не предавал работодателя. «Полагайся на Дыдыньского, как на Завишу», – говорили в корчмах Санока. «Дыдыньского на вас надо!» – кричал в гневе сутяга, разрывая в клочья судебную повестку, которую только что прислал ему родственник или сосед-помеха. «Ещё вас Дыдыньский научит!» – предупреждал мелкопоместный шляхтич, выселяемый из имения могущественным магнатом.

Неудивительно, что Янкель задрожал при виде столь знаменитой персоны. Тем временем Яцек из Яцеков подошёл к стойке и пристально посмотрел на еврея зеленоватыми глазами. Еврей мигом наполнил лучший кубок билгорайским пивом. Дыдыньский взял его, отпил немного, а затем отставил.

– А что же это ясновельможный пан изволит? – начал Янкель. – Чем это я, простой еврей, могу услужить вашей милости?

– Хотел бы я с тобой поговорить, Янкель, – улыбнулся Дыдыньский. – А как ты думаешь, о чём могут беседовать еврей и шляхтич? Об аренде? О деньгах? О займе и ростовщических процентах? О красоте девушек в Лютовисках? Признаюсь, я уже проверил – они красивы. Прости, но я выберу другую тему. Например, почтенный Янкель, был ли в твоей корчме недавно какой-нибудь знатный шляхтич? И не звали ли его, случайно, Бялоскурским?

Еврей огляделся вокруг, ища поддержки.

– Если бы я всё знал, то я бы, ой-вей, раввином бы стал. Ну, я скажу, всё скажу. Был тут ясновельможный пан Бялоскурский. И он с другим шляхтичем уехал. А я не знаю, кто это был. Потому что я нос не сую между дверей. Потому что мне нет дела до дел великих панов. Потому что я только чтобы деньги брать. Хорошие деньги. Талер, червонец, голландский талер, серебряный грош. А уж тернаров и обрезанных шелягов не беру. Потому что видите, пан шляхтич, одни хорошие деньги делают другие хорошие деньги. А когда вместе две денежки, то из них делается третья.

– Вот и мне как раз о деньгах речь. – Дыдыньский положил на стойку кошель величиной со сноп пшеницы. – Эта калита вот-вот не лопнет. Пора ей облегчиться и в другой карман золото пересыпать.

– Ой-вей, я это вижу, – сказал Янкель с грустью, и даже слезинка появилась у него в глазу. – Но я ничего посоветовать не могу. Я ничего не знаю. И – скажу больше – я не хочу ничего знать.

– Жаль. – Дыдыньский не выглядел разочарованным. – А может, помнишь, кем был тот шляхтич, что уехал с Бялоскурским?

– Молодой панич, бедно одетый. Я его никогда не видел.

– Дыдыньский прикрыл глаза. А потом весело улыбнулся, отставил недопитое пиво и бросил на стойку серебряный грош.

– Прощай, Янкель.

Шляхтич быстро направился к двери. Он шёл, позвякивая шпорами, постукивая железными подковками сапог о деревянные, нестроганые доски пола.

– Пан Дыдыньский!

Яцек остановился. Он хорошо знал, кто его окликнул. Едва войдя в корчму, он сразу заметил среди гостей знакомую рожу.

С лавки у стены встал огромный шляхтич в малиновом жупане. У незнакомца не было левого глаза – он закрывал глазницу кожаной повязкой. Когда он шёл к Дыдыньскому, доски глухо гудели под его тяжестью. У шляхтича не было правой ноги – под коленом она заканчивалась деревянной култышкой. Для равновесия мужчина опирался на длинный бердыш. Когда он шёл, посетители в корчме уступали ему дорогу. Достаточно было взглянуть на его безобразную рожу, украшенную шрамами, на усищи и короткую чёрную бороду, чтобы убедиться, что это был не первый встречный шляхтич из захолустья. Его товарищи – усатые рубаки с высоко выбритыми чубами, исподлобья смотрели на Дыдыньского.

Огромный шляхтич положил свою громадную ладонь на плечо пана Яцека. Медленно, но решительно развернул его к себе. Однако Дыдыньский не схватился за саблю.

– Турки мне глаз выбили, – сказал безногий шляхтич, – так что я плохо вижу. Но ты, пан Дыдыньский, не слепой! Неужто меня так легко не заметить, пан-братец? Разве я совсем незаметен?

– Здравствуйте, пан Кулас.

– А куда это путь держишь? В бордель? В корчму? – спрашивал Якуб Хулевич, известный во всей Саноцкой земле как Кулас, что значит «Костыль» или «Хромой».

– Неважно. Но уверяю вас, что нам не по пути.

– Жаль, пан-братец, ведь в той службе, где я состою, высоко можно подняться.

– Полагаю, что даже слишком высоко.

– Мой господин, староста зыгвульский, зол на тебя, пан Яцек, – сказал Кулас. – Печалится он и меланхолия его одолевает, что ты отказался ему служить и к Корняктам примкнул, к его заклятым врагам.