Чёрная сабля (ЛП) - Комуда Яцек - Страница 19

– Ничего не заплачу. Убирайтесь прочь!

Кудрявый сделал одно движение, быстрое как молния. Незримо для глаза он замахнулся обушком, а потом ударил железным молотком Крысиньского прямо в висок. Старый христианин вскрикнул, пошатнулся, упал на колени. Колпак слетел с его головы, а из виска хлынула кровь, потекла на песок двора.

Кудрявый что-то напел себе под нос и снова потерял интерес к старику. Но это был не конец ссоры. Толстый шляхтич схватил Крысиньского за волосы, поволок за конём, ударил подкованным сапогом в живот. С другой стороны его настиг худощавый в мисюрке, хлестнул наотмашь нагайкой. Старик рухнул на землю, перекатился, съёжился, защищаясь от ударов.

– Хватит!

Кудрявый, наконец, заговорил. Однако он вовсе не смотрел на стонущего от боли Крысиньского. С безразличным лицом он вглядывался в аистиное гнездо на вершине одной из крестьянских хат.

– Пан Островский, дай ему, ваша милость, последнее предупреждение.

Мелкий шляхтич подъехал к залитому кровью Крысиньскому. Наклонился над раненым.

– Пан Паментовский предвидел, что ваша милость будет чинить препятствия. Поэтому даёт тебе время до воскресенья на сбор всей суммы. Когда через четыре дня мы сюда приедем, я хочу видеть все две тысячи злотых. В хорошей монете и в одном кошельке! Понимаешь, ваша милость?

– Понимаю, – простонал Крысиньский. – Не нужно вашей милости повторять.

– Отлично. А значит, до свидания, пан Крысиньский.

5. Рахиль

Дыдыньский вскочил со скамьи, услышав грохот копыт за окном. Его рука сама, совершенно непроизвольно потянулась к левому боку и бессильно опустилась. У него не было сабли. Не было пистолетов, коня или челяди. И всё же на крыльце творилось что-то недоброе. Он быстрым шагом направился к дверям в сени.

– Нет! – крикнула Рахиль. – Останьтесь, ваша милость.

– Твой отец в опасности!

– Не ходите туда, умоляю!

Он не обратил внимания на её слова. Он был уже у самого порога, но Рахиль оказалась проворнее. Одним движением она захлопнула дверь, задвинула засов. А потом обвила его шею руками, прильнула к нему, дрожа от горя и ужаса.

– Прошу, – прошептала она. – Не ходите туда... Вас убьют! Отец...

Он отстранил её. И тогда она закрыла ему рот поцелуем. Дыдыньский замер, обнял девушку.

– Останьтесь, – прошептала она и сплела руки у него на шее. – Не покидайте меня...

Он не мог ей противиться.

6. Раковский катехизис

– Мне нужна моя сабля и пистолеты. И добрый конь. Вооружите челядь, ваша милость, и отдайте под моё командование. Я немедленно выезжаю в Голучков. А вы, сударь, направляйтесь в Санок, подать протест. Через два дня я доставлю Паментовского в кандалах в темницу Перемышльского замка. Сломленного. Но живого.

Крысиньский покачал окровавленной головой.

– Вы ничего не понимаете, ваша милость. Я не одобряю вооружённого насилия. Я не могу согласиться на кровопролитие.

– Что вы такое говорите!? – вспылил сын стольника. – Чёрт возьми, перестаньте читать мораль и посмотрите на себя в зеркало. Вы сами жертва насилия со стороны Паментовского. Эти изгои приехали, как татары на сейм, чтобы выдавить из вас бакшиш, а если вы не дадите им денег, они готовы убить вас, сжечь ваш двор, обесчестить вашу дочь и повесить ваших братьев-христиан на порогах хат! У меня долг перед вами, и я охотно его оплачу, и бьюсь об заклад, что и вы будете рады, увидев голову этого бандита в руках палача!

– Гнев говорит через тебя, брат, – горько сказал Крысиньский. – Ты грешишь гордыней и гневом. Ты не Господь Бог, чтобы судить ближних. Паментовский поступает плохо, поэтому будет осуждён на Страшном суде. Но я не могу этого сделать.

– Хорошо, – проворчал Дыдыньский, – сделаем иначе. Отдайте мне мою саблю, а я соберу челядь и сам позабочусь о Паментовском. Поверьте мне, ваша милость, он скорее съест свой колпак, чем снова пришлёт сюда свою ватагу.

– Твоя сабля хорошо спрятана, пан Дыдыньский.

– Когда же я смогу её вернуть?

– Как только попросишь. Но помни, я не позволю, чтобы кто-либо в новом Иерусалиме носил при себе оружие, обагрённое кровью.

– А если я дам слово, что не буду её обнажать?

– Если хочешь саблю, я отдам её тебе. Однако тогда ты должен покинуть Иерусалим.

Дыдыньский замер. Он смотрел на Рахиль, промывающую рану на голове старого шляхтича, и молчал.

– Ей-богу, не понимаю я вас, христиан, – пробормотал он через минуту. – Знаю я, что разные есть на свете конфессии и веры. Не собираюсь я бить кого-то за то, произносит ли он сначала «Отче наш», а потом «Аминь», или наоборот. Мне нет дела до Пресвятой Девы или Святой Троицы. Но вы... не носите сабель. Отвергаете шляхетские привилегии, призываете прекратить войны. Именно это и породило многих, кто выступает против вас. Я уверен, что если бы вы раз-другой помахали саблей и усмирили нескольких крикунов, сразу бы нашлось для вас больше места в Речи Посполитой. И уважение бы имели среди братьев-шляхтичей.

– Сказано, брат: кто прольёт кровь человеческую, того кровь прольётся рукою человека: ибо человек создан по образу Божию. Всякое насилие и вооружённая агрессия приносят только новые убийства и ничего более. Сегодня ты убьёшь кого-то, а завтра родственник отомстит за его смерть. Послезавтра твой сын будет искать мести за тебя. Оставь саблю, оставь свою гордыню, и войдёшь в Царство Небесное, пан Дыдыньский.

– Значит, вы не будете, пан брат, подавать протестацию на Паментовского?

– Я его прощаю. Сказал Иисус Христос: кто ударит тебя в правую щёку твою, подставь ему и другую. И кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

– И поэтому пишут на вас пасквили доминиканцы и иезуиты. Обвиняют, что турецкого султана ждёте, Москве благоволите. А то у вас есть тихари, которые предпочтут стать турками, чем славить единого в Троице истинного Бога.

– Веришь им, брат?

– Ни во что уже не верю. Когда был в Москве, видел такие вещи, что совсем усомнился в помощи и опеке самого Отца Небесного.

– Это плохо, пан Дыдыньский. Исповедовался ли ты в этом?

– Нет, милостивый пан Крысиньский. Потому что я всё ещё верю в одно.

– Во что, если позволено спросить?

– В то, что как шляхтич я должен здесь, в этом паршивом мире, что-то сделать.

– Похвально, брат. Что же это? Позволь угадать: разбивание голов панам-братьям на пиру? Похищение девиц? Дуэли? Пьянство до беспамятства? Порабощение крестьянок?

– Я защищаю тех, кто сам себя защитить не может. Правда, беру за это золото, хотя и не всегда. А иногда pro publico bono защищаю вдову, вырываю наследство для сирот у родни, побью задиру, дам в морду сутяге.

– И проливаешь кровь. Как те римляне, что пролили её из Иисуса на кресте. Не стыдно тебе, брат?

– А тебе не стыдно уговаривать нас, шляхту, чтобы мы сабли отложили и посохи в руки взяли? Не может Речь Посполитая разоружиться, а шляхта с коня сойти, чтобы с вами в молельнях часы читать. А знаешь почему?

Крысиньский молчал.

– Потому что тогда враги наши разорвут Речь Посполитую как кусок сукна. А знаешь, пан Крысиньский, брат польский, что случится, когда вместо старост и воевод, которыми вы так пренебрегаете, придут сюда Москва, немцы, шведы и турки? Что будет тогда с вашими молельнями? Сколько костров запылает на потеху толпе? Вы пренебрегаете должностями и достоинствами, унижаете Речь Посполитую, а ведь с ваших проповедников волос здесь не упадёт. Разве что по пьяни начнут буянить в корчме или чернь камнем в окно бросит. Ваши Москожевский, Шлихтынг, Вишоватый и Гославский свободно ходят и пользуются шляхетскими привилегиями. А что было бы с ними в Испании? Во Франции? Да, пан-брат, ты презираешь меня, потому что я бывший солдат, но такие как я, хоть и католики, защищают вас от изгнания и виселицы, которые вы познаете после падения Речи Посполитой. Вот так и назови мой долг.

Крысиньский молчал некоторое время. Прикусил ус.