Самое Тихое Время Города - Кинн Екатерина - Страница 85

Фомин явился почти сразу же, неся с собой бутылку вина, обернутую белой салфеткой.

– Лидочка, а фужеры поставить?

– Сейчас, – улыбнулась та. Но улыбка вышла короткой, оборванной.

Наконец все расселись. Фомин торжественно, священнодействуя, разлил по бокалам вино – даже Светке – и сел, держа фужер за тонкую витую ножку.

– Что же, выпьем, – сказал он.

Это походило на заупокойный тост. Андрей не стал пить.

– Что же вы, Андрюша? – спросила Лидия Васильевна.

Андрей встал.

– Я… Алексей Владимирович, Лидия Васильевна… я прошу руки вашей дочери Вики.

Со звоном разбился бокал, Светка ахнула и побежала на кухню, по дороге отчаянно всхлипывая. Оттуда она, естественно, сразу не вернулась – наверное, ревела где-то в уголку. Вика бросилась за сестрой. Вскоре с кухни послышались два плачущих голоса. Светка что-то говорила. Вика что-то отвечала.

– Но мы же мертвые, – возразил академик.

– Я ее люблю, – просто ответил Андрей.

– Андрюша, – деликатно вступила в разговор Лидия Васильевна, – я не буду врать, мы очень рады, очень-очень, но ведь… у нас нет никакого выхода.

– Я знаю. Я просто буду с вами. Куда вы – туда и я. Иначе я жить не смогу.

– Но мы ведь тоже скоро не сможем… вы же понимаете… Наше время кончается. Я давно уже видел, что круг сужается, и скоро мы уже не выйдем из него. И нас возьмут… эти.

– Я понимаю. Вы боитесь умереть.

– Да. Я боюсь, Андрей.

Странно было услышать это признание от этого большого и сильного человека. Почти страшно.

– Понимаете ли, пока я был жив, я был уверен, что за гробом ничего нет! И не боялся! Я знал, что жизнь продолжится и после меня, что мое тело распадется на атомы и вернется в цикл жизни, став пищей червям, потом растениям, потом позвоночным… Мне было только печально, что я не увижу новой, прекрасной жизни. – Он помолчал, затем тихонько рассмеялся. – Открою вам страшную тайну. Любой из нас в глубине души надеется на то, что за смертью что-то есть. Любой, даже самый прожженный атеист. Только скрывает это даже от самого себя, а уж как человек умеет себя убеждать – это мы знаем… А теперь мне страшно. Потому что все, чему я не верил, оказалось правдой. А если так, то ведь придется отвечать. Не за то, что я считал идею существования Бога смешной, а за то, что я натворил. Ведь эти твари – это тоже отчасти мое порождение!

Андрей засмеялся против воли:

– Вы много на себя берете. Они и без вас существуют. Вы всего лишь предугадали существование Иллюзиума. Но никого вы не создали. Это существовало и без вас.

– Нет, – покачал головой Фомин. – Если все так, то я вложил свой кирпичик в основание Башни. И как мне это исправить – я не знаю…

Он посмотрел на жену:

– Лидочка…

– Да. Андрей, – посмотрела она на него серьезно до дрожи. – Мы решили – мы ответим на приглашение. И будь что будет. Их, – она особенно подчеркнула это слово, – я боюсь больше.

Что-то произошло. Никто не мог сказать, что именно – какая-то еле заметная рябь прошла по комнате, и за окном тьма стала прозрачнее, словно вернулся обычный темный осенний вечер.

Андрей опустил голову. Потом снова посмотрел на них – таких беззащитных, таких влюбленных друг в друга.

– Мне кажется, что теперь вас эти, – он показал головой за окно, – уже не смогут достать. Никак.

– Всего три дня осталось… – прошептала Лидия Васильевна. – Всего три дня…

– Я пойду с вами. – Андрей положил руку на их соединенные ладони. – Я тоже решил. Что будет с Викой – то и со мной.

И опять что-то произошло – неуловимое, почти незаметное, хрупкое, как угасающий звон разбитого тонкого стекла.

Вика с зареванной, но уже сердито улыбающейся Светкой вернулись в гостиную. Вика была необычно решительной и сильной, а Светка – необычно тихой и послушной.

– Светка плачет, – шепнула она Андрею. – Она плачет, что никогда не станет взрослой, что ее никто никогда не полюбит, как ты – меня… Мне ее так жалко…

– Викушка, подай еще один бокал… Лидочка, а ты помнишь – там, в серванте? По-моему, время.

Лидия Васильевна кивнула, ушла в спальню и через несколько минут вернулась с зеленой бархатной коробочкой.

– Вот, это мы для Викушки и Светочки припасли, – сказала Лидия Васильевна, любовно поглаживая кольца. – А это будет для вас. Это дедовское еще, пусть ваше будет.

– Ну давайте выпьем, по-настоящему, со звоном! – вскочил Фомин.

Они чокнулись бокалами, репродуктор вдруг замолк.

«Это их время кончается. Их мир сжимается», – подумал Андрей, ощущая, как вместе с мирком Фоминых сжимается и его сердце.

Он надел на палец Вике тонкое золотое колечко и поцеловал ее.

Репродуктор вздохнул и выдал «Полет валькирий».

Андрей возвращался домой, полный какой-то злой, сумасшедшей радости.

– «Все долги уплачены до заката, как любил говаривать мистер Коркран», – процитировал он неизвестно откуда всплывшие слова. Кто такой этот мистер Коркран? В Интернете посмотреть, что ли?

Поднялся ветер, с неба смело дождевые облака, в проранах замерцали тусклые городские звезды. И откуда-то издалека, на грани слышимости, донесся далекий-далекий звук рога, лай призрачных псов, мерный неостановимый шаг и лязг затворов.

Стояла глухая ночь. Ветер угрожающе свистел над арбатскими переулками. Почти все окна были темны. Деревья размахивали руками, бешено и бессистемно разрывая в клочья зеленоватые и бледно-оранжевые шелковые платки фонарного света, и разбуженные вороны хрипло и недовольно каркали где-то в темноте.

Игорь, подняв ворот черного плаща и озираясь, остановился у знакомого подъезда.

Дверь была заперта.

А дом был старый. Старый дом – вход в лабиринт городских измерений. Игорь постоял, прислушиваясь к себе и к дому. Холодок скользнул по телу внезапно, словно где-то приотворилась дверь.

– Ну вот и хорошо, – прошептал Игорь и шагнул туда, откуда тянуло этим холодком.

В подъезде опять было тихо и тепло, откуда-то шел слабый рассеянный свет. Каким-то непостижимым образом здесь все оставалось уютно-старинным, несмотря на домофон. А консьержки непременной в подъезде не было…

Он вошел внутрь широкого вестибюля. Сфинксы на капителях колонн неописуемого модерна делали вид, что они тут ни при чем. Притворялись просто лепными раскрашенными сфинксами. Игорь вежливо кашлянул. Звук гулко отдался под сводами вестибюля. Одна из голов на какое-то мгновение капризно скривилась, затем снова притворилась, что она тут ни при чем.

– Я прошу прощения, – начал Игорь.

– Ахххх, – вздохнула голова слева. – Снова вы.

– Снова я. Прошу прощения, что потревожил вас и нарушил увлекательную вашу беседу…

– Ой, да ладно, – протянула жеманно правая голова. – Даже интересно, уж не притворяйся, дорогая.

– Ничего я не притворяюсь! – оскорбилась левая голова.

– Нет, я готов немедленно покинуть вас, если…

– Нет-нет! – хором воскликнули обе головы. – Так и быть, мы выслушаем вас и дадим вам совет. Говорите же, говорите, безобразник!

Игорь еле заметно улыбнулся. Головы явно были сплетницами, и, хотя сплетничать вроде бы было не с кем, кроме как друг с другом, информацию они откуда-то извне, несомненно, получали. Может, от таких, как сам Игорь. Как к головам обращаться, Игорь никак не мог понять – не то милостивые государыни, не то милостивые государи, не то кис-кис… Надо что-то нейтральное. Не будет ли столь любезен уважаемый джинн…

– Не будут ли столь любезны уважаемые мои собеседницы подсказать мне, где найти в Москве человека или не совсем человека, который все знает?

– Ах, мало ли в Москве человеков и не-человеков? – протянула левая головка с интонацией: «Мало ли в Бразилии донов Педров?»

– Дорогая, – прищурившись, ядовито и сладенько ответила правая, – не притворяйся глупенькой. Он спрашивает о Брюсе!

– И кто бы мне еще говорил о глупости? – таким же сладеньким тоном отозвалась левая. – Гипсовая черепушечка?