Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ) - Демина Карина - Страница 219

– Брунгильда, – все еще скрипучий голос, как у старухи. А оперная дива, которую папенька иногда навещает, пила для голоса сырые яйца. Гадость. Но как бы самой Летиции не пришлось последовать…

– …Императору!

Оглушили. Почти.

– Брунгильда, ты еще видишь статуи?

– Да.

– Запомни их. А потом… попытайся проложить дорогу.

– Я не открою её!

– И не надо! Просто проложи. Я вижу…

Огненная нить протянулась сквозь пустоту.

– Теперь и я вижу, – с удивлением сказала Брунгильда. – Я когда‑то… маленькая еще была, не умела толком по звездам считать. Но уже в море выходила. Тайком. Все хотелось показать, что взрослая. Так вот… однажды лодку вынесло от берега и в открытое. Я не сразу поняла. Там же ж это быстро, вот вроде берег, земля, а вот уже и нет. И всюду, куда ни глянь, вода. Море. Те, кто давно ходят, они поймут. И по звездам вернуться смогут, и вовсе волну отличат.

– А там есть чего отличать?

– Конечно. У берега волны совсем другие. Но я сперва думала, что все уже. А потом вдруг поняла, куда править надо. И не ошиблась. Правда, все одно не успела. Хватились. Выпороли.

Нить была крепкой.

И хорошо.

Главное идти, не останавливаться.

Глава 34. О том, почему не стоит смотреть в бездну

«А из всех девиц искать надобно такую, чтобы хвалили её не за красу, но за скромность да нрав добрый, за руки умелые, ибо с того дому мужьему лишь прибыток станет. Краса же скоротечна и пагубна для души, ибо иная, услышавши от людей, что красива она, возгордится премного. И в гордости этой решит, будто бы стоит она надо всеми, и над своими родителями, и над мужем, и над семьею его. Станет она требовать от мужа покорности и восхищения, а еще даров всяческих, грозясь, что, ежели не станет он баловать, уйти к другому, тем позор немалый учинивши».

Сто советов о правильном выборе жены  

Главное – идти. И держаться.

Не позволить себя закружить в танце… танце?

Грохот барабанов. Костры, которые разложили прямо тут, на площади. Барабанщики сидели на земле. Темнокожие. Обнаженные.

Неприлично‑то как!

Их руки мелькали, то взлетая, то слегка касаясь натянутой шкуры. И алые, желтые узоры на лоснящейся потом коже оживали.

Кружились девы. Прекрасные ли? Летиция не знала. Не разглядеть. Главное, что летели крыльями прозрачные шелка, создавая узор за узором.

Кто‑то смеялся…

– Идти, – повторила Летиция. – Быстрее… я не хочу, но вижу их.

Да, смех… и голоса, почти заглушенные грохотом барабанов. Дудки. И инструмент, похожий на огромное птичье крыло. Бледные и тонкие руки с неестественно длинными пальцами тревожат струны.

– …сейчас бочки выкатят и начнется, – говорит мужчина, глядя на танец.

Все сдвигается.

Слегка.

Теперь видно, что площадь огромна, и танцуют… там. И здесь тоже. Огороженные огнями круги, а меж ними бродят люди. Их тоже много. некоторые уже пьяны. Некоторые ждут, когда ночь падет и начнется настоящее веселье. Бочки выкатывают, и они тотчас окружаются людьми.

– Чернь… – морщится другой. – До чего низко пала Империя!

– Можно подумать, раньше было иначе.

– Не скажи. Мне кажется, он заботится о благополучии черни больше, чем о действительно достойных людях. Этот проект его… строить школы. Для черни! Зачем? А искать одаренных? Снова среди черни? Обучать?

Мелькает рука.

Надо идти.

Вперед.

По нити. Туда, где дрожит слабый огонек. Пламя от пламени. Лишь бы не погас, тогда все заблудятся.

– Все просто. Мальчик понимает, сколь зависим от нас. По сути мы все зависимы друг от друга, – человек кивнул кому‑то, чьего лица Летиция не разглядела. – Кто бы ни занял трон, он будет лишь одним из Круга. Ему просто нечего будет противопоставить магам.

– Чернь спасет?

– Не сразу… но подумай, среди них тоже есть одаренные. Пусть и слабые, но… усилить несложно. А еще дать понять, что они живы, пока жив хозяин. Он собирается вырастить собственных магов. Верных, как псы.

– Много ли толку…

– Свора псов способна и медведя завалить. А наши смотрят на это сквозь пальцы. Не понимают. Им главное, чтоб мальчик не лез в дела Совета… не мешался… а что этому Совету осталось недолго… еще пара десятков лет и…

У них их нет.

Они умрут. Не через пару десятков лет, а через несколько минут. Летиция знает. Она… она видит.

Нет, нельзя.

Видит она. Видят её.

И человек обрывает фразу на полуслове. Он оборачивается к ней, к Летиции. И ловит взгляд. Он… наверное, красив. Лицо правильное, как у одной из тех статуй, которые матушка велела поставить в золотой зале. Статуи были древними и обошлись в безумные деньги…

…взгляд у него нехороший, хоть и живой, в отличие от статуй.

Губы кривятся.

И рот…

Грохочут барабаны. Летиция отступает, прячась в этом грохоте. В кружении чужого танца.

– Надо возвращаться, – тот, второй, ничего не заметил, отыгрывая давно позабытую сцену. – Пока наше отсутствие не заметили. Мальчик честолюбив и злопамятен. Хотя… ты, пожалуй, прав. Его игры с чернью ни к чему хорошему не приведут. Но пусть завершит проект, а там подумаем, кем его заменить.

Человек, тот первый, поворачивается.

А его лицо, искривленное, такое, будто смятое чьей‑то огромной рукой, искажается еще больше.

– Ты умер.

– Я?

– И я. Мы все… ты умер! Я умер! Все умерли! – крик его обрывает кружение танцовщицы, и Летиция понимает: момент настал.

Она тоже поворачивается. Не к Летиции. К говорящим. Её лицо, невероятной красоты, вытягивается. Размыкаются пухлые губы, и черный язык скользит по нижней.

Грохот смолкает.

На доли мгновенья. И слышится чей‑то вздох.

– Что за…

Встает чернокожий барабанщик. Он двигается медленно, словно во сне, словно не способный поверить, что способен двигаться. И палец сует под ленту ошейника. И та рвется.

– Что тут…

А где‑то далеко, очень далеко, вырастает огненный цветок. До самых до небес.

– Бежим, – Летиции хочется кричать, но вместо этого она шепчет. И шепот тонет в гуле толпы.

Снова хмурится тот, говоривший.

– Ты… чувствуешь?

– Что? Твою ж… это сила… они не удержали демона… они… мать твою! Они не удержали демона!

Танцовщица скользит. Её движения по‑прежнему завораживают, и бледно‑синий шелк вьется, ластится к воздуху. А пальцы касаются белой груди.

– Поиграем? – говорит она.

И пальцы пробивают грудь.

Крик человека разрывает ночь. А кровь льется… первая кровь. Скоро её станет много. Так, что и не вынести.

– Бежим! – Летиция почти умоляет. И её слышат. Сначала дергают, и она бежит, вместе со всеми, но с закрытыми глазами бегать сложно, и Летиция спотыкается.

Падает.

Ссаживает руки о камень. Как же больно! Но заплакать не успевает. Её подхватывают.

– Держись! Шею обними…

Она бы и рада, но… как можно обнимать, когда вокруг столько крови?

Её трясет. И… держат.

Хорошо.

Никто и никогда прежде не носил её на руках.

– Славка!

– Я тут…

– Говорите, – Летиция вдруг обретает голос, слабый, потому что сил у нее не осталось. – Говорите… пожалуйста.

– Во поле береза стояла… – завопила Мудрослава. – Чего? Я не знаю, о чем говорить…

Кровь рассыпается в воздухе алым бисером. Переливчатым. Нарядная, она падает на головы людей, и те даже не понимают сперва, что происходит.

Люди веселы.

Хмельны.

И многие напрочь лишены дара, а потому не слышат, как трещит мироздание. Люди… поднимают головы к небесам.

И умирают.

– …во поле… что‑то там стояло! – у Ариции голос дрожащий. Сиплый. Пение никогда‑то ей не давалось. – Что там стояло?

– Береза!

– Зачем?

– В смысле?!

– Зачем она стояла?