Летучие образы (Истинные звезды) - Адлер Элизабет - Страница 35

Пытаясь выпрямиться, Джейк сделал еще два шага в их сторону и, шатаясь, встал перед ними.

— Джейк, Джейк! — завизжала Гала, когда он шагнул вперед. А потом он упал всем своим весом на залитый пивом и усеянный окурками пол бара «Линди».

В госпиталь Джейка и Леонарда Линзена увозила одна «неотложка», и полиция любезно разрешила Гале поехать с ними. Но в этом не было необходимости. Джейк умер еще до того, как упал на пол.

В колонке сплетен «Дейли мейл», которую вел Нигель Демпстер, появилось маленькое сообщение и краткий диагноз — обширное кровоизлияние мозга. Затем тело Джейка, по распоряжению его семьи, было отправлено обратно в Уилпшир. Гала подумала, что теперь, когда Джейк умер, он стал наконец достоин уважения и чести вернуться домой. Она пыталась дозвониться до его отца, объяснив, что была другом Джейка и хотела бы присутствовать на похоронах, но его секретарь холодно ответил, что похороны будут происходить только в узком семейном кругу.

В день похорон Гала в ужасном состоянии сидела у себя в постели и оплакивала Джейка и свою потерянную любовь. Джейк был ей братом, ее защитником, которого у нее никогда раньше не было. Он вел себя с ней как настоящий английский джентльмен, несмотря на то что его семья считала его недостойным своей фамилии и неудачником. При других обстоятельствах она бы точно влюбилась в него, но, с грустью подумала она, если бы все было по-другому, вряд ли Джейк тогда бы в нее влюбился. Он бы никогда и не познакомился с ней, занятый своей жизнью, посещая все эти знатные ужины и приемы, встречаясь с теми красивыми девушками, о которых она читала в газетах. Бедный, дорогой Джейк! Задернув тонкие занавески на окне, за которым было холодно и темно, она разрыдалась, поняв, что жизнь без Джейка опустела, и чувствуя жалость и к себе самой.

ГЛАВА 5

Джонатан Морис Ройл был воплощением сплошного очарования. Джесси-Энн лежала, откинувшись на белоснежные подушки больничной постели, в то время как молоденькая и хорошенькая медсестра аккуратно расчесывала ее слипшиеся от пота волосы, убирая их с бледного лица, а рядом в плетеной колыбельке лежал ее малыш. Лицо Харрисона осветилось радостью, когда он взял ребенка на руки. Разглядывая новорожденного сына, он не смог сдержать возгласа удивления, когда обнаружил, что у его мальчика темные волосы (он-то думал, что будут светлые), и пришел в восторг от голубизны его глаз. И хотя Джесси-Энн предупреждала, что глаза ребенка с возрастом обычно меняются, по правде говоря, с Джоном этого так и не произошло. Даже бабушка, Рашель Ройл, и та смягчилась, попав под обаяние по-матерински широкой, хотя и беззубой улыбки внука. А Маркус прилетел из Принстона, держа в руках целую охапку желтых роз, предназначенных Джесси-Энн, и здоровенного шестифутового плюшевого мишку в подарок своему новорожденному братцу.

— Какой он маленький! — сказал он, осторожно потрогав ручку малыша.

— Не бойся, — усмехнулась в ответ Джесси-Энн, — он не кусается. По крайней мере, пока.

Когда тем же вечером Харрисон снова появился у нее, он принес с собой плоскую, обтянутую темно-желтой замшей шкатулку.

— Я знаю, что тебе никогда ничего не нужно и что ты — девочка, которой чрезвычайно трудно угодить с подарком, — сказал он, открывая шкатулку. — Но голубой цвет — это цвет твоих глаз… и глаз твоего сына тоже.

Когда он надел ей на шею ожерелье из сапфиров и бриллиантов и показал изысканные, дополняющие гарнитур серьги, у нее от волнения перехватило дыхание. Уязвленная холодным отношением к ней со стороны Рашели Ройл и прекрасно отдавая себе отчет в том, что практически весь остальной мир считал, что она вышла замуж за Харрисона наверняка из-за денег, Джесси-Энн твердо стояла на своем, не разрешая ему вообще что-либо ей покупать.

— Я, конечно, носила такие вещи, когда работала моделью, но у меня и в мыслях не было, чтобы купить себе что-нибудь подобное! — воскликнула она, поворачивая голову из стороны в сторону так, чтобы большие, продолговатой формы сапфиры, окруженные бриллиантами, вспыхивали на свету искорками. — Но, Харрисон, я вообще-то не могу их принять.

— Нет, ты их возьмешь, — твердо возразил он, — это тебе подарок в честь рождения нашего сына. И я вот еще о чем подумал: тебе непременно нужно будет купить новое платье под стать камням. Так что через несколько недель, как только ты будешь в состоянии выдержать такую нагрузку, мы с тобой могли бы слетать в Париж и выбрать там несколько подходящих тебе вещей.

Месяцы беременности не были для Джесси-Энн легкими, хотя с медицинской точки зрения протекала она нормально, без каких-либо существенных отклонений как для нее самой, так и для малыша. Просто ее почти все время тошнило, и поэтому она не могла толком есть, и одно тянуло за собой другое. Она могла бы с полным правом сказать, что Харрисон беспокоился о ней (быть может, даже больше, чем делал в обычных обстоятельствах — и все из-за Мишель), но теперь все волнения были позади. Она возвращалась в свое всегдашнее состояние постоянного голода, счастья и готовности ко всему.

В Париж, однако, они так и не выбрались, поскольку она ни на минуту не могла оставить малыша. Вот домой она все-таки вырвалась, чтобы познакомить свою семью и друзей с Харрисоном и Джоном.

Скотт и Мэри Паркер однажды уже приезжали к ним в Нью-Йорк, как раз в то время, когда Джесси-Энн узнала, что беременна, и, удрученная своими ежеутренними недомоганиями, она никому на свете не была так рада, как им.

У Джесси-Энн всегда были близкие отношения с отцом — даже ближе, чем с мамой, которую целиком поглощала забота о трех подрастающих мальчишках. И они с отцом как-то всегда были настроены на одну волну; даже внешне они были похожи (он был светловолосым и голубоглазым гигантом), и думали они одинаково, и подчас она даже знала наперед, что он сейчас скажет. Каждый раз, когда в раннем детстве отец сажал ее себе на широкие и такие надежные плечи, он ласково называл свою дочь «моя маленькая девочка», а потом, когда она стала подростком и начала расти как на дрожжах, он, подтрунивая над ней, говорил «моя большая девочка». Когда Джесси-Энн позвонила им с Эльютеры, дабы сообщить, что она вышла замуж, вот уж кто нисколько не огорчился по поводу утраченной радости поиска и покупки длинного белого подвенечного платья для своей единственной дочери и связанных с этим хлопот — ее мать. Наоборот, она очень обрадовалась тому, что та «наконец нашла человека, который бы о ней позаботился», и что она счастлива. А вот отец ей тогда сказал:

— Знаешь, Джесси-Энн, я почему-то всегда себе представлял, что сам отведу тебя к венцу, — она уловила в его голосе дрожь от переполняющих его эмоций, и из ее глаз ручьем полились слезы.

Приезд ее родителей в Нью-Йорк не стал, как она ожидала, счастливым событием в ее жизни, хотя она хорошо отдохнула, позволив матери заботиться о себе. Только мама знала, как и что нужно сделать, чтобы ее дочери было хорошо, и ей не было необходимости просить ее сделать теплое питье или положить на разрывающуюся от боли голову смоченное холодной водой полотенце. По понятным причинам Джесси-Энн не могла ни сводить родителей в ресторан, ни даже показать город, а ведь для них это был всего второй приезд в Нью-Йорк за всю жизнь. Харрисон предоставил в их распоряжение лимузин с шофером, купил билеты в театр, сделал необходимые распоряжения и заказы к торжественному семейному обеду — в общем, вел себя по отношению к ним, как примерный зять, и она надеялась, что им это понравится, хотя и подозревала, что громадная квартира с ее бесценной обстановкой и многочисленные произведения искусства несколько подавляли их… А Рашель Ройл и пальцем не пошевелила, чтобы выказать им хотя бы некоторое гостеприимство.

Отец на протяжении всего долгого обеда держался прекрасно, обсуждая с Харрисоном вина и рассказывая ему о своих любимых сортах, на протяжении многих лет покупаемых им к Рождеству, и она знала, что Харрисон потом послал ему ящик, в котором было по бутылке каждой из перечисленных им марок. А вот ее бедная мама совсем стушевалась под оценивающим взглядом Рашели, которая, задав ей несколько хитрых вопросов, напала на столь интересующую ее тему — историю семьи Паркеров.