Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 376

— Ничего не поделаешь! Что ж, — продолжал Морозини, вытащив из кармана маленький сверток и протягивая его Эзекиелю, — вот то, что вы так долго искали!

Эзекиель точно так, как сам он недавно сделал, развернул на ладони легкую шелковую ткань и на мгновение залюбовался изумрудами Пророка.

— Я равнодушен к драгоценностям, — вздохнул он, — но должен признать, что эти камни великолепны…

— И насколько великолепны, настолько же и опасны! Теперь, я думаю, «Свет» и «Совершенство» воссоединятся с пекторалью?

Нет. После смерти рабби Абнера Великий Раввин узнал обо всем, чего тот потребовал от вас, и мы с ним, даже не зная еще, увидим ли когда-нибудь вновь «Свет» и «Совершенство», решили их судьбу. Я должен подняться на гору Синай и спрятать их там, где был услышан голос Яхве и где Он дал Моисею Десять Заповедей. Он дал эти камни, и Ему они должны быть возвращены! Рабби Абнер обольщался, когда думал, что после того, как из-за них пролито столько крови, совершено столько низостей и преступлений, божественные камни еще способны хоть на какое-то пророчество…

— Делайте что хотите, — неопределенно махнув рукой, ответил Альдо. — Я свою задачу выполнил.

— А мы свою еще нет. Мне кажется, рабби Абнер пообещал вам крупную сумму денег?

Морозини отшатнулся от него:

— Неужели вы думали, будто я их приму?

— Нет. Но моим долгом было напомнить вам об этом.

— Спасибо. Я не простил бы вам, если бы вы вздумали на этом настаивать.

Когда, избавившись от камней, но не от мучительной тревоги, Альдо уже приближался к «Царю Давиду», он заметил, что у входа толпятся зеваки: там разыгрывалась одна из тех уличных сценок, какие нередко можно увидеть на Востоке. В центре событий были гостиничный возчик, осел и арабская женщина, которая только что приехала на нем верхом и теперь в своих пыльных тряпках и грязных туфлях без задников прошла прямо в сад, окружавший роскошный отель. Во время всей этой сцены слышен был лишь один голос — служащий без передышки изливал на нахалку поток арабских ругательств, в который несчастная женщина не могла вставить ни словечка. Но внезапно он взвизгнул от боли — арабка яростно придавила ему пальцы ноги своим шлепанцем, и тогда наконец все услышали ее голос, произносивший на безупречном английском языке:

— А я, идиот беспросветный, говорю вам, что мне надо видеть князя Морозини. Я знаю, что он здесь…

Этот голос!.. Мог ли существовать на свете второй подобный ему?

Альдо, словно был потерявшейся собачкой, а этот голос был голосом его хозяина, рванулся вперед, охваченный лихорадочным нетерпением. Растолкав всех, он пробился сквозь толпу и подбежал к женщине в ту самую минуту, когда портье уже выталкивал ее из сада. Схватив «арабку», он чуть было не упал вместе с ней, но ему удалось сохранить равновесие и даже заехать кулаком по физиономии служащего, так что теперь уже тот не удержался и свалился на землю под дружный смех зрителей.

— Альдо! — вздохнула «арабка», отряхивая свои кошмарные покрывала. — Наконец-то ты пришел! Я уже не знала, что делать.

Не веря своим ушам, а собственным глазам — еще того меньше, он тупо уставился на это круглое темнокожее лицо, словно гримом, покрытое пылью, на черную косу, свисавшую из-под головного покрывала. Но огромные фиалковые глаза могли принадлежать лишь одной женщине на всем свете.

— Лиза? Это правда ты?

Она расхохоталась и бросилась ему на шею.

— Понимаю, что выгляжу не лучшим образом, но, если меня как следует намылить и потереть, я, может быть, снова стану похожа на себя…

От нее пахло потом, песком и даже теми ужасными духами, которые обожают восточные женщины низшего сословия. Впрочем, через несколько секунд она, опомнившись, разжала объятия:

— Пойдем! Все эти люди так на нас смотрят!.. Ах, да, и еще скажи этому грубияну, пусть позаботится о моем осле! Его потом надо будет отвести в Старый город…

Возчик, еще не вполне оправившийся ни от удара, ни от удивления, но утешившийся купюрой, которую сунул ему Альдо, радостно пообещал сделать все, как надо, и даже поклонился недавнему обидчику. Но тот уже тащил жену к лифту с такой скоростью, что та взмолилась:

— Хоть немного помедленнее, милый!..

— Да, правда, ты, наверное, умираешь от усталости. Откуда ты приехала?

— Из окрестностей Хеврона. Да я тебе сейчас все расскажу…

— Подожди! Я отнесу тебя.

— Нет! Только не это! Все в порядке… Оказавшись в комнате, она первым делом сбросила туфли, потом поспешила избавиться от большого плотного и когда-то, должно быть, белого покрывала, окутывавшего ее от макушки до щиколоток, и наконец осталась в простор г ной рубахе с цветочным узором. И тогда пораженный Альдо мгновенно понял, почему Хилари называла Лизу толстухой.

— Ну да, — весело подтвердила Лиза. — Чуть больше чем через два месяца ты будешь папочкой. И даже дважды, потому что женщина, которая за мной ухаживала, говорила, что их там двое…

У Альдо подогнулись ноги, он упал на колени на мраморный пол и расхохотался так, что согнулся пополам. Этот нервный, почти истерический смех вскоре без перехода сменился рыданиями и потоком слез. Стержень, который помог Альдо продержаться все это время, наконец сломался…

Лиза молча смотрела на мужа, лежавшего у ее ног: его реакция ее не удивляла, и ей нетрудно было его понять. Куда труднее было до него добраться. Кое-как, опираясь на диван, она сползла на пол, села рядом с ним и, положив его голову себе на колени, принялась тихонько поглаживать.

— Бедный мой, любимый! Тебе было так тяжело? Знаешь, и мне тоже… На самом деле, я даже не знаю, смогла бы я так благополучно из всего этого выбраться, если бы не эти две женщины, еврейка и арабка, — говорила Лиза.

Двумя часами позже молодая женщина, избавившись от своих лохмотьев, смыв грязь и «боевую раскраску», сидела в огромной кровати и, прижавшись к груди крепко обнимавшего ее мужа, заканчивала свою историю. Она уже рассказала о том, как Эзекиель привел ее в дом Гольберга, как ее там одурманили и усыпили, что позволило похитителям незаметно для нее увезти ее далеко от Иерусалима. Она пришла в себя в узкой комнате с выбеленными стенами, похожей на монашескую келью, и рядом с ней была толстая еврейка в национальном костюме, которая довольно суровым тоном посоветовала Лизе сидеть тихо, если она не хочет, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое. Через некоторое время мужчина — муж сторожившей ее еврейки — рассказал ей о том, какую сделку навязали Альдо, но еще до того у Лизы появились прихоти в еде и тошнота по утрам, так что Дебора — та самая женщина — быстро догадалась о ее состоянии. Вот тогда она и добилась для Лизы разрешения написать Альдо то самое письмо, для которого Мари-Анжелина дю План-Крепен стала невольным почтальоном.

— Я ужасно боялась, что ты совершишь какой-нибудь неосторожный поступок, что ты попытаешься силой меня отбить, потому что мне до безумия хотелось когда-нибудь положить тебе на руки этого ребенка, о котором я сама только что узнала. Я стала казаться самой себе очень хрупкой и даже драгоценной…

— Но почему ты не написала об этом в своей записке?

— Чтобы ты изводился еще больше?

— Не думаю, чтобы можно было терзаться еще больше, — вздохнул он, прикасаясь губами к еще влажным, но уже вновь обретшим свой чудесный золотистый венецианский оттенок волосам.

Затем для будущей матери потекли спокойные дни в доме Деборы и Самуила, в доме, ни названия которого, ни местоположения сама она так и не узнала. Это был прямоугольный дом с террасой, на которую Лиза не могла попасть, и садом, окруженным высокой стеной, так что нельзя было разглядеть ничего за его пределами, но мягкая прохлада, ощущавшаяся в воздухе, говорила о том, что все это расположено где-то среди холмов. Столетняя смоковница раскинула над садом свои крепкие ветви с плотной листвой, и Лиза проводила дни своего плена в тени этого дерева. Дебора старательно за ней ухаживала. На Лизино счастье, она оказалась повивальной бабкой, хотя вообще для любой еврейки всякая беременная женщина становится едва ли не священной.