Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 367

— Господи! — простонал молодой шотландец. — Раввин! Теперь такое начнется — сам черт не распутает! И ко всему еще евреи станут вопить, что надо очистить этот водоем! Это вы его убили?

— Да конечно, мы, а то как же! — взорвался Морозини. — Мы его убили, хотя он был единственным человеком, который знал, где находится моя жена, а после этого мы, поскольку мы дьявольски изворотливы, связали друг друга веревками, чтобы обеспечить себе безупречное алиби. Вы бредите, Макинтир, или что?

— О, простите, мне очень жаль! Я не соображал, что говорю… Только я уже теперь ничего не понимаю: вам что, по-прежнему неизвестно, где находится княгиня Морозини?

— Да мы вам об этом все время твердим. Мне кажется, — с тяжелым вздохом прибавил Видаль-Пеликорн, — нам придется все ему объяснить, и к тому же со всеми подробностями. Так что, если вы ничего не имеете против, давайте вернемся в гостиницу и там поговорим. Но, может быть, вы хотите вызвать полицию?

— Вот уж нет, лично я никого вызывать не буду, — возразил лейтенант. — Я предоставляю сделать это первому же человеку, который забредет сюда погулять. А там пусть евреи сами разбираются с арабами, потому что кинжал, который торчит в ране, по-моему, достаточно ясно указывает на автора этого преступления. И я совершенно не хочу в это впутываться. Мой полковник, чего доброго, может меня разжаловать. Пошли отсюда, и побыстрее!

Сунув в карман нож, которым он только что так ловко действовал, перерезая веревки, Макинтир уже собрался было двинуться в обратный путь, когда Морозини внезапно остановился:

— Погодите минутку! Адаль, тебе не кажется, что лучше бы нам убрать отсюда труп? Люди, которые стерегут Лизу, видя, что Гольберг не возвращается, могут выместить все на ней, а когда узнают о его смерти, они точно ее убьют. Вспомни, что было сказано в письме: он сам должен был за ней прийти и назвать пароль…

— Это невозможно! — вернувшись назад, воскликнул Макинтир. — Если мы к нему прикоснемся, нас могут привлечь к ответственности. По меньшей мере — как сообщников… А я, хочу вам напомнить, принадлежу к английской армии: возникнет опасный дипломатический прецедент! Сейчас и без того ситуация не самая лучшая.

— А если нам не удастся его спрятать, умрет моя жена! Так что мне за дело до ваших дипломатических уловок?.. Идите и ждите нас в гостинице! Мы сами с Видаль-Пеликорном этим займемся.

Еще не договорив, Морозини опустился на колени у того края бассейна, ближе к которому плавало тело, потом, чувствуя, что вот-вот свалится в воду, улегся на землю и, как мог, вытянулся. Он уже почти потерял равновесие, когда ему наконец удалось ухватиться за полу длинного сюртука и подтянуть тело к себе…

— Помоги мне! — выдохнул он, и Адальбер бросился к нему.

Вдвоем им удалось вытащить Гольберга из воды и уложить его на берегу.

— Ну, и что вы теперь собираетесь с ним делать? — с явным неодобрением проворчал шотландец.

— Вот уж чего в долине Кедрона более чем достаточно, это заброшенных могил, — ответил Адальбер, полностью поддержавший идею друга. — Мы пройдем через туннель Езекии. И не надо говорить, что это путь долгий и трудный: выбора у нас, как и сказал только что Альдо, действительно нет. Возвращайтесь к гостиницу, лейтенант, только фонарь нам оставьте!

— И потом меня где-нибудь подберут со сломанной ногой? Нет уж! Давайте я вам посвечу.

— А как насчет дипломатического прецедента? — : язвительно поинтересовался Морозини.

— Постараемся его избежать. И потом, такая женщина, как княгиня, вполне заслуживает того, чтобы из-за нее началась война!

Совершенно не понимая, что ему надо сделать — поблагодарить или разозлиться, — Альдо благоразумно предпочел промолчать и подхватил труп за ноги, предварительно сняв с него туфли, вытряхнув из них воду и сунув их в карманы.

— И вот это не забудьте, — буркнул шотландец, подцепив своим неизменным стеком плававшую в бассейне шляпу и положив ее на грудь покойнику. — Не то кто-нибудь может призадуматься над тем, что она здесь делает…

Несмотря на то, что покойный Гольберг был небольшого роста и худой, спускаться с его телом по туннелю длиной в пятьсот метров с крутыми и скользкими ступенями оказалось не просто нелегко: это было настоящее мучение, и Альдо с Адальбером охотно признали, что без фонаря Макинтира они, пожалуй, не справились бы с этим. Но, как бы там ни было, переход, длившийся, как им показалось, целую вечность, все-таки закончился, и они снова оказались на свежем воздухе, под ночным небом, вдохнули благоухание кедра и эвкалипта, доносившееся из зеленой долины… Найти рядом с прославленными гробницами какую-нибудь выемку в скале оказалось делом куда более легким. Они, как смогли, уложили тело убитого раввина, завалили вход в пещеру камнями и хворостом, а потом наконец пустились в долгий путь к гостинице… Теперь участь Лизы зависела только от того, много ли времени пройдет, прежде чем найдут труп.

Поскольку час был поздний, — вернее, уже почти ранний, — гостиничный бар был закрыт, но Морозини тем не менее без особого труда сумел раздобыть у ночного портье бутылку виски, сифон с газированной водой, лед и стаканы.

— Нередко случается, — объяснил этот любезный человек, бросив заговорщический взгляд на Макинтира, — что кое-кто из этих господ проводит всю ночь в одном из наших малых салонов за игрой в покер…

— Думаю, я бы тоже с удовольствием к ним присоединился, — заметил Адальбер, — но сейчас у нас есть дела поважнее!

Взглянув на мокрые измятые и грязные смокинги и мундир вернувшихся невесть откуда постояльцев, портье готов был с этим согласиться, но от комментариев воздержался. В отелях такого уровня в любой стране еще и не такое можно было увидеть…

Венецианец, погруженный в безрадостные размышления, предоставил рассказывать обо всем Адальберу, — разумеется, только после того, как они переоделись сами и помогли Дугласу привести себя в порядок. Он беспрерывно дымил, прикуривая одну сигарету от другой, и, не слушая, что говорит друг, мучительно искал выход из трудного положения, в котором они очутились.

— И теперь, когда Гольберг мертв, а он был единственным человеком, знавшим, где прячут Лизу… — сказав это, Адальбер умолк.

— Во всяком случае, мы можем попытаться найти этого мальчика, Эзекиеля, которого покойный так любил. Должен же он хоть что-нибудь знать, — произнес наконец Альдо.

— Кто это — Эзекиель? — спросил Дуглас.

— Тот мальчик, который приносил письма и который увел Лизу к Гольбергу. Мадемуазель дю План-Крепен, следуя нашим указаниям, сделала его портрет, и, по-моему, у меня среди вещей где-то есть копия этого рисунка, — объяснил Адальбер.

— Это ни к чему! Я и так прекрасно его помню. У меня очень хорошая память на лица, и я велю его разыскать, — возразил лейтенант. — Впрочем, было бы очень странно, если бы он не вынырнул на поверхность при известии о смерти раввина: могу вас заверить, что оно понаделает здесь шума!

Есть еще кое-что, что нам надо узнать, — снова заговорил Альдо. — Эта женщина… Будем называть ее Хилари, поскольку другим именем мы не располагаем. Так вот, эта женщина сказала, что работает на кого-то другого, и, возможно, нам следовало бы позаботиться о той несчастной, которую она, приняв за мою жену, взяла с собой, чтобы обеспечить себе возможность беспрепятственно уйти. Она вскоре обнаружит, что это не Лиза, и тогда таинственный наниматель, возможно, захочет избавиться от заложницы… Мне тяжело думать о том, что она может погибнуть…

— Мне тоже, но нет ли у тебя каких-нибудь догадок насчет этого таинственного заказчика? Например, не поразило ли тебя то обстоятельство, что личную охрану Хилари составляли сыновья Халеда и, вероятно, их ближайшие друзья?

— Разумеется, да! Но не имеет никакого смысла подозревать сэра Перси! Разве ты забыл о том, что у него свои счеты с этими людьми после смерти Кипрос?

— Сэра Перси? — вмешался в разговор Макинтир. — Вы, случайно, не сэра Персиваля Кларка имеете в виду?