Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 361

— Как только мы запрем дверь, я выброшу ключ, — пообещал Манфреди. — Таким образом, пройдет немало времени, прежде чем кто-нибудь сюда проникнет…

— Теперь вы можете отправляться в путь, — сказал Альдо, обращаясь к турку. — Я желаю вам долгих лет жизни в вашей стране. Долгих лет покоя… и забвения.

— Я уже обо всем забыл…

И он двинулся навстречу своей судьбе, а во взгляде его засветился огонек, какой всегда зажигает сознание вновь обретенной свободы.

— Все бумаги в порядке, — произнес Морозини, глядя на то, как фургон медленно трогается с места. — С этой машиной и с тем, что он прихватил с собой, он сможет у себя на родине начать новую жизнь.

— Благодаря вам, милый князь, это опасное дело закончилось благополучно, — вздохнул Манфреди. — Но как же я перепугался, господи!

Уже под утро Джузеппе, вновь превратившийся в безупречного, немного чопорного слугу, каким неизменно был До этой ночи, подал хозяину и гостю великолепный кофе с бутербродами, после чего скромно удалился. Тогда Манфреди, взяв со стола лежавший там черный бархатный мешочек, развязал шнурок и поочередно достал оттуда драгоценности, раскладывая их на гладкой поверхности дерева. Его движения были неторопливыми и едва ли не почтительными, и тем не менее Морозини заметил, что руки у него снова начали дрожать. Когда все драгоценности были выложены, он взял со стола роковые изумруды и протянул их Альдо.

— Это ведь то самое, что вы хотели, да? Мне кажется, вы их честно заработали!

Едва «Свет» и «Совершенство» коснулись ладоней Альдо, он почувствовал, что и у него затряслись руки. Но он тотчас крепко сжал камни, охваченный непередаваемой радостью и чувством победы: наконец-то он может заплатить выкуп за Лизу! Это мгновение искупало все последние месяцы, полные тревог, мучений, тяжких трудов и даже отчаяния. Еще немного, и он вновь обретет счастье!

— Спасибо, — только и сказал он.

Но Альберто Манфреди жестом отмел какую бы то ни было благодарность и вернулся к столу, на котором по-прежнему сверкали диадема, ожерелье, браслеты и кольца. Пока Альдо наливал себе еще чашечку кофе, он любовался ими, осторожно проводил по ним пальцем.

— Как бы вы поступили с ними на моем месте? — спросил он.

— Вот в чем в Швейцарии нет недостатка, это в банках, — улыбнулся Морозини. — Ив каждом из них есть неприступные сейфы, да и у вас самого, я думаю, где-то такой сейф наверняка есть. Вот туда их и надо поместить, причем как можно скорее, потому что я не представляю, чем вы объясните их появление вашей жене, если они попадутся ей на глаза.

— А что, если… если вы возьмете их с собой?

— Я? А что мне с ними делать? Если у вас нет сейфа, так снимите его!

— Дело не в этом…

Вид у него внезапно сделался до того смущенным, что у Альдо, терявшегося в догадках о том, что бы это значило, уже готов был сорваться с языка вопрос, но Манфреди все-таки решился заговорить сам.

— Как по-вашему, могу я ими располагать по собственному усмотрению? — спросил он.

На этот раз Морозини начал кое-что понимать, но не подал виду.

— Это зависит от того, под каким углом взглянуть на вещи. Если придерживаться буквального исполнения последней воли великой княгини, вы должны хранить их при себе как драгоценное напоминание о вашей любви, а затем приказать похоронить вместе с вами, когда вы уснете вечным сном рядом с ней.

— Но я не имею намерения быть похороненным рядом с ней. Тем более в обществе известного вам господина. Да, впрочем, это и невозможно, потому что нас с женой похоронят в Вероне! — с досадой воскликнул Манфреди.

— , Успокойтесь! Я в этом нисколько не сомневаюсь, иначе все, что мы только что проделали, утратило бы всякий смысл. Кроме того, великая княгиня явно намеревалась вам навредить своим роскошным, но отравленным подарком. Я думаю, что, как только подписанный нами документ достигнет Брегенца, — думаю, нет необходимости объяснять, что я заменю Ахмета в качестве свидетеля, — нотариус уберет его в долгий ящик, а там пыль и забвение примутся за дело…

— Да, но после моей смерти этот самый нотариус или его преемник мог бы затребовать подтверждения, и…

— …и, если драгоценности окажутся проданными, могли бы возникнуть некоторые затруднения? Именно поэтому вы хотите доверить их мне?

— Да.

Взяв в руки великолепное ожерелье, Манфреди поглаживал составлявшие его изумруды и бриллианты. Потом, по-прежнему не решаясь поднять взгляд на гостя, он произнес:

— Теперь, когда мы с вами разделили такую страшную тайну, я не вижу причин хоть что-либо от вас скрывать. Я разорен, милый мой, или по крайней мере близок к разорению.

— Разорены? Вы?

Удивление Морозини было вполне искренним. В его представлении Альберто Манфреди оставался одним из самых богатых людей Италии. Но тот продолжал:

— Да, я!.. Кроме семейного склепа, о котором я только что упомянул, у меня в Вероне не осталось ничего. Люди Муссолини все отобрали. У меня осталась лишь эта вилла и еще кое-какие крохи. Я даже собирался продать свою коллекцию бирюзы. Так что я очень рад этим сокровищам, даже при тех обстоятельствах, при каких они ко мне попали.

— Понимаю! — сочувственно откликнулся Морозини. Манфреди в ответ невесело улыбнулся:

— Нет, на самом деле вы не можете понять, каким образом могло испариться богатство, подобное моему, пусть даже и урезанное. Что ж, объяснение укладывается в одно слово: игра.

— Вы играете? Вы?

— Нет, не я: моя жена. О, это нисколько не омрачает нашу любовь. Она — лучшая из женщин, и я дорожу ею больше всего на свете, но она, в конце концов, тоже человек, а у нас у всех есть свои недостатки. У нее оказался этот. И, к несчастью, всего в получасе по воде от нас находится Кампионе-д'Италия с его знаменитым казино… Слишком сильное искушение.

— И она не может перед ним устоять. Но вы хотя бы просили ее об этом?

— Нет. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я намного старше, и то, что она дарит мне, настолько бесценно…

— Прошу вас, не надо так уничижительно к себе относиться! Вы по-прежнему очень привлекательны, мой дорогой граф, и позволю себе напомнить вам об одной великой княгине, которая только что из-за любви к вам покончила жизнь самоубийством! Если я правильно понял, графиня считает, что вы все еще располагаете несметным богатством?

— Вот именно. До сих пор мне удавалось скрывать от нее мои затруднения…

— И вы называете это счастьем? А что будет, когда она все истратит?

— Не будьте так жестоки: иногда ей случается и выигрывать, и тогда она радуется, как ребенок…

— Не сомневаюсь, что это прелестное зрелище, но я хотел бы услышать ответ на мой вопрос: что будет, когда она окончательно разорит вас? Согласится ли она на прозябание?

— Я этого уже не увижу, поскольку уйду из жизни, зная, что не оставлю ее в нищете: ее семья богата, и даже при том, что по завещанию отца состоянием управляет старшая сестра…

— Это просто смешно! Вы должны сказать ей правду. Если она действительно так сильно вас любит, как вам кажется…

— Мне это не кажется: я в этом уверен. Вы ведь знаете силу ее ревности, поскольку нам с вами пришлось разыграть настоящую комедию, чтобы избежать драмы.

Морозини не ответил. Теперь у него сложился совершенно иной образ молодой графини, по-прежнему улыбавшейся ему рядом с мужем с фотографии в серебряной рамке, и этот образ существенно расходился с тем, который создал себе Манфреди. Альдо знал, что безумная ревность не всегда порождается избытком любви — разве что любви к собственной персоне и доведенному до предела чувству собственника. Ревнивая и страстно увлеченная игрой Анналина Манфреди нравилась ему все меньше.

Тем временем ее муж продолжал, и его голос зазвучал робко и нерешительно, когда он спросил:

— Теперь, когда вам все известно, вы согласитесь взять с собой эти драгоценности и как можно выгоднее их продать, только, разумеется, без всякой огласки? Или вы считаете, что я не имею права ими распоряжаться?