Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 355

— Разумеется, вы можете на меня рассчитывать, но будьте уверены, что доказательств у вас никто и не потребует: новый великий князь вас ненавидит, а Таффельберг ненавидит еще сильнее. Они будут только рады, если вы уедете.

— Я тоже без них скучать не стану, а вам спасибо за то, что предупредили!

Через полтора часа после этого разговора, официально распрощавшись с хозяевами, которые приняли это с нескрываемым удовлетворением, Альдо и его «секретарь» выехали из Гогенбурга в той самой машине, которая их туда привезла. Теперь она доставила их на вокзал, откуда маленьким поездом, ходившим только до Лангенфельса и обратно, они отправились в Брегенц. Там переночевали, а наутро принялись пробираться к цели по запутанному лабиринту швейцарских железных дорог.

Назавтра, когда последние посетители разъезжались из замка, предоставляя близким в узком кругу совершить погребение великой княгини, лысый человечек в темно-серой шубе и с лицом, которое было бы вполне заурядным, если бы не его разбухший нос, попросил разрешения переговорить с фрейлиной покойной. Человечек выглядел крайне взволнованным и, оказавшись лицом к лицу с девушкой, тотчас рассыпался в извинениях и сожалениях:

— Мадемуазель, мне сообщили, что князь Морозини покинул замок еще вчера вечером. Не могли бы вы сказать мне, куда именно он уехал? Просто не знаю, как быть, если мне не удастся в самое ближайшее время его разыскать!

— Можно узнать, кто вы такой, сударь?

— О, прошу извинить меня за то, что я не представился, но я так потрясен, что начисто позабыл об этом: я его кузен, Доменико Панкальди. Совершенно необходимо, чтобы он как можно скорее вернулся домой, в Венецию!

— А что случилось?

— О, мадемуазель, случилась трагедия, страшная, чудовищная трагедия! Его поверенный был убит во время чрезвычайно дерзкого ограбления. И я должен как можно быстрее привезти домой господина Морозини!

— Но, поскольку вы знали, что он здесь, почему же вы не позвонили вместо того-, чтобы самому отправляться в путь? Ведь так было бы намного быстрее.

— Да ведь у вас телефон не работает. Он уже два дня как поврежден. Так что я вскочил в первый же поезд — и вот я здесь… Но где же князь, мадемуазель? Умоляю вас! Скажите мне, пожалуйста, ради бога скажите, где его найти!

Казалось, он вот-вот расплачется; впрочем, Хильда знала, что телефонная линия, соединявшая Гогенбург-Лангенфельс с остальным миром, действительно была повреждена…

— Но что дает вам основания предполагать, будто мне это известно?

— То обстоятельство, что вы с ним друзья. По крайней мере, так выходит по словам слуги, который меня к вам направил. И потому заклинаю вас, если вы действительно считаете князя своим другом, скажите мне, где я могу его найти. Венецианская полиция недоверчива и сурова. Она его уже ищет, и я даже не решаюсь представить себе, что произойдет, если его не найдут. Так сжальтесь же надо мной и ответьте, где он!

— Y него было дело в Лугано. Я думаю, что там вы сможете его застать…

Человечек так обрадовался, что чуть было не пал ниц к ногам девушки.

— О, благодарю вас!.. Благодарю от всего сердца, мадемуазель! Морозини тоже не преминет поблагодарить вас за то, что вы для него сделали! Вы просто-напросто спасли его! Вы проявили себя как истинный друг! А теперь мне надо поспешить на поезд. Я постараюсь уже из Брегенца дозвониться в несколько гостиниц…

— Думаю, это действительно лучшее решение. Счастливого пути, господин Панкальди!

Выбравшись на свежий воздух, фальшивый Доменико Панкальди, чье настоящее имя было Альфред Оллард и который в равной мере мог считаться как подданным его британского величества Георга V, так и его итальянского величества Виктора-Эммануила II, остановился и глубоко вдохнул этот и на самом деле свежий, чрезвычайно, даже слишком свежий, но такой живительный альпийский воздух. Все прошло как нельзя лучше, просто восхитительно удалось благодаря его исключительному актерскому таланту и благословенной способности плакать по желанию, которой природа, во всем остальном поскупившаяся, наградила его в виде компенсации. Впрочем, разыгрывать комедии было его излюбленным занятием, а то представление, которое он только что устроил для мадемуазель фон Винклеред, переполняло его восторгом. Он сожалел лишь об одном: о полном отсутствии публики, способной оценить его по достоинству, — в таком случае его наниматели могли бы обнаружить, какой выдающийся артист почтил их своим сотрудничеством .

Правда, этот приступ самодовольства вскоре прошел, вытесненный вставшей перед «артистом» проблемой: зачем бы это Морозини и его драгоценному археологу понадобилось отправляться в Лугано, если изумруды по-прежнему — он только что получил подтверждение этого — висели в ушах немецкой великой княгини, чей гроб закрыли всего несколько минут назад? И тотчас в его голове возник новый вопрос, вызвавший внезапную и сильнейшую тревогу: а что, если камни фальшивые? По крайней мере, это объяснение казалось логичным: решение навечно заточить в склепе такие великолепные драгоценности граничило с безумием даже в том случае, если появления грабителей могил опасаться не приходилось. А у кого хватило бы безрассудства на то, чтобы попытаться вскрыть могилу, находящуюся под тройной защитой: дверей склепа, дверей часовни и, наконец, должно быть, еще средневековых, но очень надежных укреплений замка Гогенбург? В таком случае можно было предположить, что этот чертов князь, так хорошо разбирающийся в старинных драгоценностях, сумел изготовить копии камней, вот только где и когда он мог бы это сделать? За ним и за его сообщником следили с тех самых пор, как они покинули Иерусалим, за ними следовали по пятам и пристально наблюдали ловко сменявшие друг друга агенты. Когда он был в Париже во время рождественских праздников? Да он и близко не подходил ни к одному ювелиру или хотя бы к кому-нибудь, кого можно было считать ремесленником-надомником. То же самое было в Англии с Видаль-Пеликорном. Ну и что дальше?

Вывод напрашивался сам собой: надо было отправляться в Лугано, и чем скорее, тем лучше. Наполнив свои просторные легкие изрядной порцией свежего воздуха, Альфред Оллард пустился бежать так быстро, как только позволяли ему его коротенькие ножки. Он спешил к маленькой гостинице в Лангенфельсе, где его дожидался товарищ по злоключениям, тот самый человек, которому так хорошо удавались своевременные повреждения телефонных линий…

Несмотря на то, что стояла зима, погода в Лугано была чудесная. Ласковое солнышко нежно поглаживало обрамленные аркадами улицы и дома, выстроенные в итальянском вкусе, отражалось в воде прекрасного озера и заливало сиянием склоны окружавших его величественных Итальянских Альп, сплошь заснеженных, кроме горы Сан-Сальваторе, до самой вершины поросшей лесом. Наши путешественники прибыли в Лугано среди ночи и потому в первые минуты вынуждены были довольствоваться теплом, ощущавшимся уже на террасе вокзала, за которой лишь угадывался расстилавшийся вокруг пленительный пейзаж. Но ближе к полудню, устроившись в запряженной парой лошадей коляске, которая должна была отвезти его на виллу «Клементина», где жил граф Манфреди, Альдо сумел ненадолго отвлечься от всех забот и насладиться прогулкой. Обсаженная деревьями набережная незаметно переходила в идущую вдоль озера дорогу, откуда видны были холмы, покрытые садами и виноградниками и сверкавшие на темном фоне каштановых лесов и орешника, словно драгоценные камни на бархате раскрытого футляра. Среди всего этого были рассыпаны прелестные деревушки и уединенные виллы.

Если жилище графа Манфреди, возвышавшееся над садами, уступами спускавшимися к самому озеру, было и не самым большим, то уж точно самым красивым и выделялось чистотой стиля: увенчанное фронтоном центральное строение с лоджией и расходящиеся от него два крыла с выстроившимися вдоль террас статуями. Перед фасадом пестрели узорные клумбы. Густая и плотная зелень великолепно оттеняла белизну и изящество здания.

Альдо заранее предупредил Альберто Манфреди о своем приезде, и тот как раз возвращался из сада, когда коляска с гостем остановилась у ступеней крыльца. Его радость при виде гостя была, несомненно, искренней, и Альдо ее разделял: его встречи с веронцем всегда доставляли удовольствие обоим. Манфреди в то время было около пятидесяти, но выглядел он лет на десять моложе, несмотря на роскошную седую шевелюру, спускавшуюся сзади на шею и так чудесно обрамлявшую его смуглое лицо с властными чертами. Впрочем, суровость черт смягчалась обаятельной улыбкой, озарявшей лицо не только блеском крепких белых зубов, но и сиянием больших серых глаз. Рукопожатие графа было крепким и надежным, и то же ощущение надежности исходило от всего его стройного мускулистого тела, которое безупречно облегал костюм из английской фланели.