Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 350

Она снова приняла застывшую, величественную позу, а Морозини тем временем вновь принялся разглядывать обстановку. Приблизившись к устроенной в одном из углов комнаты небольшой молельне, он тотчас узнал чудесный образ Богоматери, занимавший главное место в иконостасе.

— Мне казалось, что эта икона Андрея Рублева была в числе тех, которые он написал для Троице-Сергиевой лавры?

От удивления ее высочество слишком резко повернула голову и потому тихонько вскрикнула от боли, прежде чем ответить:

— Откуда вы это знаете?

— Перед войной я побывал в России и видел ее там. Неужели монастырь был разрушен после Октябрьской революции?

— Нет. Эта икона — сестра той, которую вы видели. Художник написал вторую Богоматерь для одного из моих предков, и с тех пор этот образ остается бесценным сокровищем моей семьи.

— Пусть он как можно дольше хранит вас! — медленно проговорил Альдо. — Это… настоящее чудо!

— Благослови вас Господь на добром слове…

К этому времени прическа была закончена, и на голове красавицы уже сверкала драгоценная диадема, состоявшая из длинных чередующихся изумрудных и алмазных игл. Взмахом руки отослав парикмахера, Федора удержала фрейлину, собравшуюся удалиться вслед за ним:

— Останься, Хильда! От тебя у меня нет секретов… Я надеялась, — добавила она, обернувшись к Альдо, — что нам удастся поговорить подольше, когда уедут все остальные мои гости, но я не уверена, что у меня хватит времени. Может случиться так, что меня призовут в другое место. Если вы не слишком голодны, может быть, мы могли бы поговорить прямо сейчас?

— Я совсем не голоден, мадам, — ответил Морозини, внутренне ликуя при мысли о том, что ему не придется надолго задерживаться в этом замке.

В намерения прекрасной дамы явно не входило делать Альдо своим любовником, и это его донельзя обрадовало. Вот только придется вести игру осторожно и быть предельно осмотрительным.

— Благодарю вас…

Поднявшись со своего места, Федора пересела в изножье широкой кровати, убранной мехами и золотой парчой, но по пути успела взять серьги, которые так влекли к себе Морозини.

— Сядьте рядом со мной… И расскажите мне, почему в тот раз, в Париже, вы сказали, что готовы отдать все, что у вас есть, лишь бы получить эти камни…

Альдо поколебался лишь мгновение. Сейчас уже не время было выдумывать какие-нибудь сказки, к тому же эта женщина, так внимательно на него смотревшая, внушала ему доверие. Стараясь не говорить лишнего, он рассказал ей о своих приключениях у водоема Селах и о том, что за ними последовало. И особенно позаботился о том, чтобы не упоминать о древней легенде, которая приписывала «Свету» и «Совершенству» божественное происхождение. Великая княгиня, должно быть обладавшая несколько суеверной религиозностью, скорее всего вцепилась бы в них так же крепко, как хватается за подвернувшуюся ветку тонущий человек, если бы только услышала, что камни пришли от самого Иеговы. Но по той же причине Альдо не преминул, как мог, подчеркнуть зловещую опасность, исходившую от изумрудов.

— Вы любите вашу жену? — спросила Федора, как только Морозини умолк.

— Больше всего на свете, мадам. Если я потеряю ее, моя жизнь утратит всякий смысл…

— И конечно же, вы никогда ей не изменяли!

Альдо ответил мгновенно, не задумываясь и вполне искренне, поскольку то, что произошло между ним и Саломеей, нельзя было считать нарушением клятвы верности: он всего-навсего расплатился таким образом за необходимые ему сведения.

— Нет, — твердо произнес он.

— И все же…

Федора ненадолго умолкла, прикрыв глаза, так что сквозь ресницы едва пробивалось зеленое сияние, потом, улыбнувшись, заговорила снова:

— И все же вы прекрасно понимали, приняв мое приглашение, чего я от вас ждала? Это правда или я ошибаюсь?

— Правда. У меня достаточно опыта, чтобы услышать то, что не произносят вслух. Ваше высочество желало оказать мне честь совершенно особого рода.

— К черту все эти замысловатые объяснения! Мое высочество желало с тобой переспать, дружок! — воскликнула она. — И ты ведь был согласен, разве не так?

— Нет. Простите меня, мадам, — поспешил добавить он, желая смягчить грубость отказа. — Несомненно, вы — одно из самых прекрасных творений Господа, но я надеялся, что достаточно искусен, чтобы суметь уговорить вас продать мне эти камни. В моем представлении речь могла идти всего лишь о коммерческой операции, ни о чем другом…

— А если бы я сказала, что только при таком условии соглашусь продать изумруды?

Он отвел взгляд, чтобы ускользнуть от ослепительного сияния ее зеленых глаз, которых она с него не сводила, и ответил:

— Я вам уже сказал, что люблю свою жену больше всего на свете…

— И ты готов был расплатиться собой? — звонко расхохотавшись, продолжала она. — Может, это было бы маловато, а? Эти изумруды обошлись мне в целое состояние.

— Даже если бы мне пришлось отдать все, что я имею, я готов заплатить за них ту цену, которую вы назначите.

— Все твое состояние? Ты так богат?

— Разумеется, мое богатство не идет ни в какое сравнение с богатством вашего высочества, но пожаловаться на бедность не могу. За эти камни я отдам вам все, что имею. Лишь бы только Лиза осталась в живых…

— Ее зовут Лиза? Лиза… а как дальше? Какое имя она носила до того, как вы поженились?

— Лиза Кледерман.

Федора снова рассмеялась.

— Дочка швейцарского банкира? Понимаю, что ты ею дорожишь, даже не удивляюсь тому, что ты готов отдать мне все свое состояние. С ней ты так или иначе с голоду никогда не умрешь…

Это уж было слишком! Побледнев от ярости, Альдо вскочил с места и, гордо выпрямившись, бросил женщине, которой мало было его истязать, но захотелось еще и оскорбить:

— Мое состояние, мадам, я создал, имея в своем распоряжении дворец более древний, чем ваш замок, предметы, собиравшиеся в течение веков моими предками, среди которых не один носил золотой «корно» венецианских дожей, и многое другое, но создал его собственным трудом. Если вы отнимете у меня все, что у меня есть, я начну заново и не стану просить подачек у моего тестя. А теперь назовите вашу цену, и давайте с этим покончим!

Великая княгиня некоторое время хранила молчание, разглядывая Морозини с таким видом, словно решала, во сколько его оценить. Она чувствовала, что он едва сдерживает бушующий в нем гнев, и находила, что Альдо в таком состоянии становится еще более привлекательным.

— А что, если, — тихонько произнесла она, — что, если я удовольствовалась бы всего одной ночью любви?

Морозини с оскорбительным высокомерием пожал плечами:

— Любви? Лучше бы вам не называть этим возвышенным словом то, что стало бы всего лишь жалкой карикатурой на нее. Нет, мадам. Давайте вернемся к деньгам. Боюсь, при другой форме оплаты вы остались бы крайне недовольны тем, что получили!

Небрежно поклонившись, он повернулся и направился к Двери, у которой все еще стояла Хильда фон Винклеред. Но здесь его настигло приказание великой княгини:

— Останьтесь! Я, кажется, не давала вам разрешения на то, чтобы уйти!

— А мне кажется, что нам больше нечего сказать друг другу, все уже сказано, — отпарировал он, снова развернувшись к ней лицом, чтобы взглянуть на нее.

Она сидела на прежнем месте, похожая в своем снежно-белом наряде и сверкающей короне на волшебницу из восточной сказки, и, держа в руке изумруды, любовалась тем, как отражаются в них огоньки горевших в подсвечнике свечей.

— Какой же ты несдержанный, дружок, не надо так кипятиться! Мне хочется еще кое-что тебе сказать: сегодня вечером я надену эти камни в последний раз, а завтра они станут твоими. Тогда мы и назначим цену… Что ж, теперь — иди!

Под рукой Хильды изукрашенная на манер ларца дверь отворилась, и Альдо, пробежав через душные, словно терем, комнаты, выскочил в коридор, еще слегка оглушенный тем, что ему только что пришлось пережить и довелось выслушать. Тем не менее в глубине его души последние слова, произнесенные великой княгиней, звучали победной песней. Завтра он уедет отсюда в Иерусалим, увозя с собой выкуп за Лизу. Радость распирала его, словно кто-то внутри его надувал воздушный шар, он почти подлетел к дверям своей комнаты и, распахнув их, ураганом ворвался туда.