Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ) - Бенцони Жюльетта - Страница 323

— Оставь ее прах в покое! — резко оборвал его Морозини.

— Я и не собираюсь нарушать его покой, я только пытаюсь объяснить тебе, что я тоже не деревянный чурбан и что у меня тоже есть живое сердце. Что, я не имею на это права?

— Ладно, признаю твою правоту, — вздохнул Морозини, — и даже прошу у тебя прощения… Но согласись, что эта прелестная девушка появилась очень уж некстати…

«Или очень уж кстати», — прибавил он мысленно, хотя вслух, разумеется, этого не произнес. Он невольно сопоставил появление достопочтенной Хилари Доусон с предостережением ясновидящей, над которым, впрочем, до сих пор запрещал себе задумываться: «Тебе грозит опасность…» Может быть, это было глупостью, граничившей с безумием, но он пообещал себе принять приглашение гадалки, хотя откладывал это со дня на день уже пятые сутки после отъезда Луизы Казати.

— О, поверь мне, ничего страшного в этом нет, — отозвался Адальбер со своей обычной добродушной улыбкой, — и я не предполагал, что ее присутствие может настолько тебя раздражать. Неужели твоя поездка в Прагу привела тебя в такое нервное состояние? Ты привез оттуда какие-то неприятные известия?

— Хуже не придумаешь. Иегуда Леви умер, и на эту ниточку нам больше рассчитывать не приходится.

— Это очень печально, но, вполне может быть, не так уж трагично. Я-то уверен в том, что камни уже много веков преспокойно дремлют среди оттоманских сокровищ…

— Если только какой-нибудь из этих султанов — например, почему бы не Мурад Второй? — не додумался завещать похоронить их вместе с собой… Вспомни наши богемские приключения! А если мое предположение верно, нам на этот раз придется вскрывать уже не заброшенную могилу в глухом лесу, а гробницу в мечети посреди Бурсы!

— Ну, скажи, почему надо сразу представлять себе самое худшее?

— Не знаю. Может быть, потому что меня недавно предупредили об угрожающей мне опасности. И, поскольку мы так прочно с тобой связаны, эта опасность, наверное, угрожает не только мне, а и тебе тоже.

— Кто мог тебе такое сказать? Прорицательница какая-нибудь? Гадалка?

— Молодец, сообразил! Стопроцентное попадание! Голубые глаза Адальбера округлились от удивления:

он-то думал, что всего-навсего удачно пошутил.

— Ты что, теперь к гадалкам ходишь? Вот уж от кого я этого не ожидал.

Нет, конечно. Просто так вышло, что мне пришлось встретиться с одной из таких женщин… Давай закажем еще по стаканчику, и я тебе все расскажу!

Потягивая из бокала сухой мартини, Альдо рассказал о случайной встрече с маркизой Казати; и о том, как ему пришлось ее проводить к Саломее; и обо всем, что произошло у ясновидящей… Наконец он повторил фразу, которой та приглашала его прийти снова в любое время.

— И ты так до сих пор и не зашел к ней? Я на твоем месте полетел бы на крыльях на следующий же вечер! Это же чертовски волнующая история!

— Слишком волнующая! Не прими меня за самовлюбленного хлыща, но я достаточно хорошо умею читать в женских глазах, и в глазах Саломеи я прочел нечто вроде приглашения. Понимаешь, что я имею в виду? И тогда я подумал, что она заговорила об опасности только для того, чтобы раздразнить мое любопытство…

— Вполне возможно, и в таком случае я плохо представляю себе, как бы ты мог, живя в постоянной тревоге из-за Лизы, соответствовать желаниям прекрасной еврейки. И все-таки не забывай о том, что сказала тебе твоя Казати: «Она говорит слишком правдивые вещи!» Может быть, стоило бы все-таки к ней сходить и узнать, в чем дело? Если хочешь, я пойду с тобой…

— Спасибо, старина, но я уже могу обходиться без няньки! И я лучше сумею устоять перед этой Саломеей, чем старик Ирод, даже если она вздумает проплясать передо мной танец семи покрывал!.. Ладно, давай на время обо всем этом позабудем и вернемся к Топкапы-Сараю. Значит, у тебя есть необходимое нам разрешение?

— Посольство не чинило ни малейших препятствий. Завтра же мы отправимся во дворец и начнем переговоры. И не беспокойся, Хилари с нами не пойдет: у нее встреча назначена на послезавтра…

Слабое, но все-таки утешение!

На следующий день Ортакапы — тяжелые стрельчатые ворота, заключенные между двумя восьмиугольными башнями с островерхими крышами, — приоткрылись перед Альдо Морозини и Адальбером Видаль-Пеликорном, одетыми как подобает элегантным деловым людям. Эти Срединные ворота и вели в Топкапы-Сарай, дворец Пушечных Ворот, и в прежние времена лишь султаны имели право въезжать в них верхом. Впрочем, если не считать вида транспорта, по этой части здесь ничего не изменилось, потому что машину, на которой приехали Альдо с Адальбером, им пришлось оставить снаружи.

У обоих друзей при виде дворца перехватило дыхание: им показалось, будто они входят в замок Спящей красавицы. В последней четверти прошлого века султаны постепенно перебрались из Старого Сераля, где было слишком много трагических призраков, в новую резиденцию Долма-Бахчу, выстроенную на берегу Босфора. Впрочем, и Мустафа Кемаль Ататюрк, новый правитель Турции, приезжая в Константинополь, любил там работать[56]. Войдя во двор Дивана, куда вели ворота, некогда закрывавшиеся за приговоренными к смертной казни, Морозини ощутил явственное удовольствие оттого, что этот дворец оказался сонным приютом теней. Ему очень не хотелось бы увидеть здесь суетливых служащих, снующих взад и вперед с пером за ухом и папками под мышкой. Здесь, в этом дворе, где росли столетние платаны и кипарисы и откуда в просвете между зданиями служб Сераля открывался прекрасный вид на Мраморное море, мечта могла тем легче расправить крылья, что правительство, похоже, заботилось о садах. Они содержались в куда большем порядке, чем залы, в которых некогда проходили судебные заседания, или комнаты султанов и их приближенных-мужчин — к помещениям бывшего гарема и близко подойти было нельзя! — где слой пыли покрывал и черные, и белые мраморные плиты, и позолоченное дерево, и даже чудесные старинные изразцы стен.

У человека, встретившего их у входа в бывший зал суда — здание с колоннадой под крышей с широким навесом, из-под традиционной черной одежды выглядывал воротничок с отогнутыми концами, а на голове красовалась феска, напоминавшая куличик, вылепленный из красного песка еще неумелыми детскими руками. При каждом движении, стоило ему повернуть голову, вокруг фески начинала порхать длинная шелковая кисть. Лицо было почти полностью скрыто огромными закрученными усами и сверкающими стеклами пенсне. На виду оставался лишь выдающийся нос, из-под усов торчали, как у зайца, два передних зуба, а подбородка, казалось, не было вовсе. Вот таким был Осман-ага, неусыпно охранявший оставшиеся в полной неприкосновенности сокровища бывших своих хозяев; правда, ему помогали вооруженные до зубов стражи, которых становилось все больше по мере приближения к кладовым. И это зрелище лишало прелести и прекрасные здания, и чудесные сады, и восхитительный вид на синюю морскую даль.

— Как неприятно здесь их видеть! — заметил Морозини, незаметно указав другу на одного из этих охранников. — На мой взгляд, они несколько портят пейзаж…

— Да ладно! Раньше вместо них были янычары, ничуть не более привлекательные, хотя, конечно, выглядели они куда более живописно…

Вслед за Осман-агой они вошли в небольшую комнату, всю обстановку которой составляли стол, заменявший письменный, стул и множество толстых книг в выцветших красных переплетах. Перед роскошной тяжелой бронзовой дверью стояли два солдата с ружьями наготове…

— Вам разрешено посетить сокровищницу, — сказал хранитель. — И все же позвольте подвергнуть вас небольшой процедуре.

Еще два солдата, вошедшие вслед за ними, тотчас принялись обыскивать посетителей под одобрительным взглядом Осман-аги.

— Дипломатия — это само собой, — елейным тоном пояснил тот, — а предосторожность никогда не бывает излишней. Прибавлю к этому, что при выходе вас снова обыщут… Разумеется, при этом мы принесем вам наши нижайшие извинения!