Записки нечаянного богача 3 (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 59

И вот нашёлся предмет, датировавшийся по предварительным данным геохронологии, которым ещё предстояло кучу раз уточняться и перепроверяться, десятым веком до нашей эры. Мы подняли со дна болота вещицу, сделанную три с лишним тысячи лет назад. Началась эпоха античного искусства. Кельты с пиктами едва принялись осваивать земли неудобного острова с отвратительным климатом, которому только предстояло стать сердцем великой империи через много веков. На горе Мориа строился Первый храм, который потом разрушил Навуходоносор II. У меня в голове не умещалось, что мы сегодня тащили из болота на венике бидон, хранивший ровесника всех этих событий. Судя по Ланевским и Головину — у них тоже картинка складывалась медленно и с заметным трудом.

И вот примерно в это время, которое даже с развитой фантазией представить нелегко, кто-то отлил из золота диск, с одной стороны которого добавил триединое пламя. А на другой оставалась древняя не то руна, не то пиктограмма, не то символ, которому через две тысячи лет суждено было стать летящим соколом, а потом трезубцем. Без всяких научно-художественных приемов было ясно, что с этим знаком случилось то же самое, удивлявшее историков, что и с пирамидами: каждая последующая была хуже предыдущих, будто потомки строили их спустя рукава. Или без бригадиров. Или позабыв начисто, как надо строить. То же произошло, видимо, и с этой звездой-птицей — на моем перстне она была ещё узнаваемой, но уже здорово отличалась от той, что красовалась на диске. Попроще была. Сильно попроще.

— Так что насчёт моего вопроса? — аббат вежливо дождался момента, когда я начал хотя бы моргать.

— Ваш вопрос, падре — не вопрос, — прежде чем ответить, я выхлебал целый стакан чего-то жидкого, стоявший рядом. Это могло быть кальвадосом, яблочным соком, хересом, бальзамическим уксусом или керосином, мне в принципе было всё равно.

— То есть ты не возражаешь против передачи Испании её национального достояния? — аббат будто на какую-то мысль пытался меня натолкнуть. Или предостеречь от чего-то.

— Я искренне поздравляю Испанию и лично Их королевское величество Фелипе Шестого с обретением утраченных святынь. Выражаю надежду, что для их всестороннего изучения будет создана международная комиссия, куда непременно войдут представители России, — реалист взял слово и оттарабанил как по-писаному, с выражением и каким-то даже особенным дипломатическим тактом. Головин вытаращился на меня так, будто это я теперь запел древнеарамейские частушки. Второв зааплодировал. К нему подключились все присутствовавшие, включая девчонок, что прибежали уже после того, как закончилась тяжкая эмоциональная часть фильма.

— Тогда потрудись получить, — аббат наклонился и достал из-под стола саквояж, с которым выходил из «Сузуки». Я ещё, кажется, удивился — его песчаный камуфляж и сугубо утилитарный транспорт никак не вязались в этим предметом: черная кожа, тёмные, под бронзу, пряжки и петли у ручки. Явно статусная и богатая вещь.

Установив его на столешнице, падре начал торжественно вещать что-то на испанском. Дон Сальваторе, донья Мария и Второв с женой тут же вскочили. Головин с Бадмой, глядя на них, тоже. Дети и Надя с Ланевскими поднялись следом, оставив сидеть одну пани Дагмару. Из саквояжа появилась какая-то то ли грамота, то ли вымпел, кажется, вышитая на ткани. Аббат, не прерывая речь, осторожно и бережно разложил её на столе. Я заметил в центре свои имя и фамилию, написанные латиницей, шрифтом, похожим на готический. Вокруг были какие-то шлемы, перья и гербы европейских, вроде бы, держав, в которых я разбирался значительно слабее, чем в славянских.

Падре внезапно запел густым баритоном, то переходя на речитатив, то снова возвращаясь к вокалу. А я отчетливо ощутил, что совершенно, полностью отчаялся понять хоть близко, что же творилось вокруг. Тем более, что мужчины, президент кладоискателей и серый кардинал, опустились на одно колено. С едва заметной заминкой их движение повторили братья Головины и Ланевский, строго глянувший на остолбеневших Антошку и Ваню Второва. Приземлились и они.

Аббат Хулио извлёк на свет прямоугольный деревянный футляр очень дорогого и пафосного вида, формой напомнивший мне коробку конфет, тех самых, «Беловежской пущи», только, может, чуть побольше. Открыл крышку. Там, на синем бархате, лежала цепь с крестом. Золотые. Скептик и фаталист хором воскликнули то самое «фиаско», которое не фиаско. Я же аж до хруста сжал зубы, чтобы не повторить крайне подходящий к ситуации термин вместе с ними.

Падре взглядом показал, что мне пора бы уже отмереть и подойти к нему. Я попробовал. Почти получилось. Подойти, не отмереть. Преклонив колено и голову, я почувствовал, как он накладывает мне на плечи цепь и осторожно отпускает. Судя по весу, вещица была вполне себе натуральная, не бижутерия с крытого рынка. С медальона в центре креста на меня с сапфирового, как глаза Милы, фона смотрел снизу вверх некто вверх ногами, в клетчатой мантии, с державой и скипетром, на котором, кажется, сидела ворона. Написанные старинные буквы из этого положения было не разобрать, а догадаться взять крест в руку было некому — последние мои мозги ушли на то, чтоб подойти к пастору.

— Святой отец, а можно для тех, кто языком не владеет, хотя бы в общих чертах?.. — неожиданно хриплым и дрожащим от волнения голосом жалобно попросила баба Дага.

Аббат отошёл на полшага и протянул мне руку, торжественно провозгласив:

— Встаньте, Кавалер!

Но едва не добился решительно обратного — я от услышанного чуть набок не завалился, хорошо, успел схватиться за протянутую ладонь. А она у преподобного была — будто за швартовный кнехт на причале взялся — твердая, как чугун. Поэтому устоял и встал на ноги.

— От имени и по поручению Главного Командора Ордена Милитар дэ Сантьяго, милостью Господа нашего короля Испании Фелипе Хуана Пабло Альфонсо де Тодос лос Сантос де Бурбон, вручаю тебе, Дмитрий Волков, цепь и Большой крест Ордена Альфонсо Десятого Мудрого. Решением Главного Командора ты миновал третий и второй классы награды, став сразу кавалером Большого Креста. Прими награду с благодарностью, будь и впредь достоин её!

Казалось, что он на ходу переводит с испанского на русский, поэтому фразы звучали как-то нескладно. Хотя, может, так и должно было быть. Меня до этих пор в рыцари не посвящали. Или рыцари — это ниже? Как в той версии, что наше русское слово «шваль» произошло от французского «шевалье»? Думать по-прежнему было некому, но внутренний скептик, ощутивший на шее тяжесть золота, приосанился и сообщил интимно, вполголоса: «земельки бы ещё… и крепостных, душ триста бы…».

Я встал и развернулся к обществу. Картина была неописуемая. В онемении застыли даже дочери, чего с ними в принципе днём обычно не случалось. В глазах остальных виделся, если можно так сказать, зачарованный восторг разной степени. И если у кардинала и аббата он разбавлялся торжественностью и гордостью, а у Нади — любовью и нежностью, то у Антоши и Вани граничил с полным непониманием и неверием. Баба Дага выглядела такой самозабвенно счастливой, будто это она меня сюда привезла на самолёте, амфору выкопала собственноручно и мне всучила, а я, дурак, отпирался. Эмоции же Лорда и Тёмы я и вовсе не был готов описывать.

— Ах… — начал было Головин-младший, воспользовавшись и обрадовавшись тому, что Фёдор от него стоял на колене чуть дальше, за Ланевским и Милой. Старший брат смотрел на него со зловещим осуждением, крайне раздосадованный ровно тем же самым обстоятельством. Но Бадма, верный ронин, ущерба чести не допустила и нежно, но заметно крепко прижала ладонь к его лицу, плотно перекрыв ей всё, что ниже носа. Поэтому дети, иностранцы и наши, кто без фантазии, могли считать, что стальной приключенец просто ахнул.

Мы же с Серёгой явно и очевидно довели его идею до единственного логичного завершения. Не знаю, как я — себя мне отсюда, изнутри, видно не было — но Лорд совершенно точно выглядел до крайности… ахнувшим.