Девушка с экрана. История экстремальной любви - Минчин Александр - Страница 39

В аэропорт Арина отвозила меня на машине поэта, которую потом должна была поставить в гараж. Пожалуй, август был лучшим месяцем и отрезком в наших отношениях. Почти что идиллия. И я думал, что следующий ее приезд в Америку будет необыкновенным. Кто это сказал: человеку свойственно ошибаться?

Прилипчивый, как банный лист, таможенник дал ей пройти со мной к регистрационной стойке. Когда Ариночка включала свой шарм и обаяние, даже таможенники были не в силах устоять. После регистрации она провожала меня до «границы». Была нежна и покорна, в платье, потрясающе облегающем ее фигуру, которое мы купили во французском магазине «Галери Лафайет», недавно открывшемся в центре города. Ласково уткнувшись мне в ключицу, она всхлипывала.

— Ариночка, не забудь забрать интервью Панаева.

— Да, обязательно. Я тебя не увижу теперь целый месяц.

— Могли бы вообще никогда не встретиться.

— Не говори таких ужасных вещей. Алеша, а как я куплю авиабилет? Он теперь стоит очень дорого.

Я достаю деньги и отсчитываю ей украдкой.

— Не бойся, мой милый, теперь это никого не волнует.

— Раньше такое называлось валютными операциями и за это могли посадить на пятнадцать лет.

— Сейчас все расплачиваются долларами.

— С визами все в порядке? — спрашиваю я.

— Да. И даже канадская на год. Алешенька, я хочу тебя, я люблю тебя.

Я обнимаю ее тонкую талию и гибкую спину. Мы нежно целуемся.

— Я тебе позвоню сегодня вечером.

— А я сомневался…

Она улыбается сквозь две слезы.

— Ты всегда шутишь…

— А жизнь — грустная штука.

— Не улетай, вернемся… Я тебя убаюкаю и ублажу…

Я слышу название своего рейса. Если б они только знали, как я люблю летать! Распустили бы всю авиацию. Представляете, мир без авиации, небо без самолетов. Ура! Какие буйные фантазии…

Она трется щекой о мою небритую щеку, и я выскальзываю из ее объятий. Она хочет перейти со мной границу, но ее не пускают.

В валютном магазине, где я закупаю водку, виски, шоколад, чтобы привезти хоть что-то тем, кому я должен привезти, я натыкаюсь на одного нью-йоркского знакомого, крупного дельца, который прилетает сюда для общения только с министрами и президентами больших компаний. Я уже знаю, что сейчас на борту с ним наклюкаюсь, чтобы забыть этот бред, называемый перелетом из Империи в Америку.

«Delta» летит, приземляется и не разбивается. Будет возможность написать еще пару книг… для избалованных читателей.

Ариночка звонит спустя полчаса, как я переступаю порог своего дома.

В понедельник я прохожу через кучу писем, бумаг, посланий, депеш, через весь этот бред, называемый работой.

В среду, когда я возвращаюсь домой, на моем автоответчике записано не одно, а целых два послания от Ардалиона Панаева, который срочно просит ему перезвонить.

Я сразу же набираю номер его дачи под Москвой, там уже ночь. Он мог звонить только по одному поводу — кино…

— Можно к телефону Ардалиона Панаева?

— Здравствуй, Алеша, это я.

Я не узнаю его изменившийся голос.

— Получил ваше послание, чем могу быть…

Он не дает договорить:

— Мне звонил некто Ядовик из «Совершенно откровенно» и сказал, что на столе у него лежит мое интервью, сделанное вами. Как оно у него очутилось?

— Меня упросил его седой заместитель дать только прочитать, а потом…

— Вы знаете, что сказал этот Ядовик? «Ардалион Нектарьевич, вы действительно собираетесь это интервью публиковать?!»

— А что не так с интервью?

— Оно сделано с легкой американской небрежностью. Но дело не в этом, мы с вами договаривались, что оно записывается для американского журнала «Интервью» и ни в коем случае не для имперской прессы, с которой у меня свои счеты.

— Я не собирался без вашего согласия ничего публиковать. Я думал…

— Вы думали? Вы знаете, что такое русские редакции, где все воруется и публикуется без разрешения автора?!

— Они не посмеют этого сделать, я их засужу.

Он взвинтил голос:

— Вы хотите, чтобы я стал вашим колоссальнейшим врагом?! Я им стану…

— Нет, этого я не хочу. Я хочу, чтобы мы сняли фильм вместе.

— Вот мое последнее слово: немедленно пошлите своих близких в редакцию забрать интервью, и чтобы завтра же оно лежало на столе у моего директора. И упаси вас Господи, если кто-то его где-то опубликует. Пока это не будет сделано, нам больше не о чем разговаривать!

Он бросил трубку, не попрощавшись.

Я не мог понять, отчего такая бурная реакция. Я знал, что пресса много писала о нем и часть статей лягала его, что свой лучший фильм «Раба» он снял, позаимствовав сценарий у другого режиссера, которому не дали доснять черно-белый вариант, как слишком авангардный и символистский. Но чтобы звонить с угрозой и разрывать все отношения — должна быть или газетная паранойя, или что-то еще более серьезное. Но что? Я не представлял.

Я немедленно звоню Арине, ее нет в час ночи. Странно. Она перезванивает позже и говорит, что не успела заехать в понедельник. Но завтра в девять утра клянется быть там и все сделать. Я прошу ее дословно передать, что я думаю о честности и порядочности Алексея Наумовича: «…..»

— Так и сказать? — не верит она.

— Так и скажи, — говорю я.

Хотя горбатого могила исправит. Разговор с Панаевым оставляет у меня очень неприятный осадок, и я не могу понять, почему…

С давних времен в Нью-Йорке я приятельствовал с двумя гинекологами, д-ром Паскалем и д-ром Бьюнгом, которые лечили моих девушек, принимали роды, включая роды моих детей, выписывали таблетки и многое другое. А также были моими клиентами в компании, где я работаю. Долго думаю, кого из них выбрать и останавливаюсь на д-ре Бьюнге. Он великолепно доставил моих малышей в этот мир. Без сучка и задоринки. Сучки там очень не к месту. Только задоринки.

Я приглашаю его в модный итальянский ресторан на Бродвее, который открылся год назад. Мы встречаемся около четырех, в шесть у него обход в госпитале.

— Будем пить водку по-русски! — сразу же объявляет он.

— Еще как! — соглашаюсь я и заказываю нам двойные порции английской водки «Тангерей».

Почему все считают, что русские умеют и пьют водку профессионально? Но они действительно ее пить умеют.

— Как мои подопечные? — спрашивает доктор гинеколог-акушер.

Я показываю ему фотографию детишек, которую всегда ношу с собой.

— Очень хорошие малыши. А как их мама?

— Пьет мою кровь в судах.

— Кто б мог подумать! — с удивлением говорит он. — она была такой милой и красивой.

Мы улыбаемся, чокаемся и выпиваем. Он пьет до дна. Идет неинтересный для вас и интересный для нас гастрономический разговор по поводу итальянского меню. Мы останавливаемся на разных деликатесных пастах с необыкновенными соусами.

Через стеклянные двери я вижу: дождь, будто обезумевши, льет как из ведра. Настоящая гроза. Но хуже, чем у Островского.

— В такую погоду только пить водку у зажженного камина, — улыбается д-р Бьюнг, и я заказываю двойные порции по второму кругу.

— С кем ты встречаешься? — спрашивает доктор, не подозревая. (Что одна из тех, с кем встречаюсь, — чешка, его пациентка… Но это бывает, только когда я разрываю отношения с актрисой).

— Практически ни с кем.

— А не практически? — шутит он и отпивает водку.

— Док, я хотел поговорить с вами об одном существенном деле. Помимо того, что мне всегда приятно вас видеть и беседовать на медицинские темы.

— Взаимно. — Он склоняет седеющую голову. — Ты говорил, что твой отец был знаменитый медик там!

— Был. Но, к сожалению, не любил ходить к докторам…

— Отчего он умер?

— Рак желчного пузыря.

— Какая досада! Это самый легкооперируемый рак.

Я опрокидываю свою водку залпом, чтобы не думать о папе, делаю знак официанту повторить и говорю:

— Это касается моей знакомой, которая хочет родить малыша в Америке.