Второй полет Гагарина (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 39

Корабль в самой северной точке траектории приблизился к Берингову проливу, пересёк Тихий океан, удерживая Америку по левому борту, зацепил область Антарктики и полетел над Африкой. На плоской карте траектория выглядит синусоидой, зато на глобусе — ровной окружностью.

«Не ходите дети, в Африку гулять», вспомнилось совсем некстати, потому что вскоре после прохождения над континентом услышал, что не прошла радиокоманда на включение ТДУ, тормозной двигательной установки. Автоматическая ориентация работала нормально, в чём я и сам мог убедиться, «Восток» летел попой вперёд, выставив навстречу судьбе конус приборного отсека с одноразовым двигателем, рассчитанным на единственный запуск.

— Кедр, я Заря. Включаю ТДУ вручную.

Не передать облегчение, когда исчезла невесомость, и меня вдавило в кресло. Пока — нежно, перегрузки возникнут после входа в плотные слои.

— Кедр, я Заря. Тормозной двигатель включился штатно.

— Заря, я Кедр, понял вас. Из-за задержки ТДУ расчетная область приземления сместилась на северо-восток. Поисковые службы получат новые предполагаемые координаты.

То есть саратовское Поволжье лишится повода триумфально встретить первопроходца. Главное — попасть в СССР. Точно знаю, разговоры о помещении в спускаемый аппарат взрывного устройства велись, и я далеко не на сто процентов убеждён, что под креслом не везу для себя бомбу. Если приводнюсь у Западного побережья США, вероятность быть поднятым американским кораблём неизмеримо выше. «Восток» утонет в океане, враг ни при каких обстоятельствах не получит в загребущие лапы его стр-рашные технические секреты, но факт, что я не смог достичь поверхности земли или воды внутри спускаемого аппарата, слегка смажет общую картину. Понятия не имею, какое решение примет коллективный разум под позывным «Кедр», Королёв не один там решает, у него на шее сидит председатель Госкомиссии по организации полёта человека в космос и пара высших чинов из КГБ. Сергей Павлович — человек, человечище, а вот те трое учтут гуманистические соображения в последнюю очередь, если вообще о них слышали хоть раз.

Или, быть может, зря плохо думаю о людях. Из-за нервного напряжения. Простите.

Вот и атмосфера… В иллюминаторах полыхнуло красным. Прошла команда на разделение, аппарат чуть вздрогнул от отстрела пиропатронов, лампочка на панели бесстрастно сообщила: приборный отсек летит вместе со спускаемым аппаратом, не желая отцепляться.

Тот Гагарин вроде бы запаниковал, о чём мало кто знает наверняка. В официальных расшифровках переговоров они обменялись с Королёвым «до встречи в Москве», едва ли не «передавай привет жене», обрыв связи, но некоторые свидетельствуют: первый космонавт успел бросить «прощайте, товарищи», считая, что в сцепке с приборным отсеком корабль обречён на очень жёсткое прохождение атмосферы, без шанса на выживание для пилота.

Снова перегрузки, но без сильной вибрации, что нервировала на взлёте. Самоуспокаиваюсь: не разбился ни один аппарат, выведенный «семёркой» в космос и штатно вошедший в атмосферу. Конечно, скорость выше, но…

Тут уже ни на что не мог повлиять. Некому пожаловаться на судьбу, антенны, торчащие выше теплозащитного слоя, расплавлены и сметены давлением воздуха, на гиперзвуковой скорости необычайно плотного. Иллюминаторы показывали мне кино с одинаковым сюжетом: адское пламя загробного мира.

Превозмогая перегрузку, переместил руку на бедро и погладил никем не замеченную выпуклость на оранжевом чехле, покрывающем основные слои скафандра. Там летела моя контрабанда — ксюшин плюшевый заяц. Если пересчитать его граммы в доле стоимости топлива и оборудования, израсходованного на полёт, это самый дорогой заяц в истории планеты.

А для меня — единственная ниточка, связавшая с домом и семьёй, да фотография жены и дочки, вложенная в удостоверение космонавта СССР.

Последнее, что мог использовать от послезнания, так это утерю припасов. Лодка — хрен с ней, она и на воде не поможет, слишком неустойчивая. Поэтому загодя, ещё в невесомости, протянул руку и вытащил из-под сиденья коробку НЗ с зажигалкой, продуктами и прочими полезными мелочами. Сунул её в карман скафандра, выбросив оттуда пистолет, самую ненужную часть экипировки, пригодный разве что для выстрела в висок, дабы не попасть в плен к империалистам.

Я летел вниз с самой большой скоростью, какую можно вообразить в атмосфере, не имея ни малейшего шанса что-либо предпринять, и ждал… То ли конца всему, то ли сработки автоматики, означавшей последнюю фазу снижения.

Запоздало обнаружил, что приборный отсек отделён. Без него спускаемый аппарат — шарик с минимумом оборудования внутри. Но мне уже не нужно оборудование, мне надо домой к Алле и дочке.

Бах! Отлетел люк. Пальцы плотно вцепились в кресло. Снова — бах! Ударило снизу, сиденье вылетело прочь, ткань скафандра начала трепетать от жестокого ветра, от которого был защищён всего секунду назад.

И — да, шланг, соединявший скафандр с внутренним объёмом корабля, а также с баллонами, отсоединён, но клапан не открылся. Не понимаю, в чём особо проблема, в любой момент могу поднять вверх стекло гермошлема, и отчего биографы Гагарина в моей прошлой жизни так переживали — не знаю. Я не спешил и задержал дыхание, воздуха в шлеме, отделённом от комбинезона эластичной мембраной, хватит на пару полноценных вдохов-выдохов.

Спасибо парашютной подготовке под Энгельсом, чувствовал себя совершенно спокойно, покачиваясь под наполненным куполом. Мог спокойно отпустить одну руку и открыть щель в шлеме, когда в нём стало душно.

Лицо моментально покрылось ледяной влагой, очень холодной от потоков воздуха, я как раз проходил плотные облака и миновал их, когда до поверхности осталось менее километра.

Сколько хватало глаз — до горизонта расстилалось «зелёное море тайги», только очень тёмного оттенка. С момента, когда товарищ Кедр убедился в тщетности попыток включить ТДУ с земли, а «Восток» нёсся со скоростью около восьми километров в секунду, прошло, видимо, около минуты или больше. Плюс избыточная высота орбиты и дополнительная масса благодаря приборному отсеку. Похоже, я перемахнул через Урал.

В остальном судьба мне благоприятствовала. Чёрный шарик «Востока» обогнал меня. И на пределе видимости слезящимися от резкого ветра глазами я рассмотрел купол на деревьях, после чего вцепился в стропы с соответствующей стороны и понёсся в сторону приземления корабля. Снова захлопнул шлем, потому что опасность удушья казалась в ту секунду детским лепетом по сравнению с предстоящим ударом.

Кто влетал в сосновый лес со скоростью четырёх-пяти метров в секунду, да, это не первая космическая, но парашютист не защищён ничем, кроме желания жить, тот меня поймёт. Каждая ветка лупит так, будто десятилетиями росла ради единственной задачи — тебя убить. Ноги сжаты, потому что если что-то угодит в промежность… потребуется новая промежность, а это не продовольственный магазин в Луостари, её так просто не отстроить. Наконец, финиш, обнаруживаю себя висящим на стропах, до земли — метров, наверно, десять. Высота третьего этажа.

Ну и что? Положение незавидное, стрёмное, когда меня найдут, знает только товарищ ХЗ, а я качался в подвесе как на детских качельках и вопил от восторга. Как бы то ни было, космический полёт завершён успешно, я могу честно смотреть в невидимые глаза прежнему Гагарину, чья личность где-то глубоко закопана во мне внутри.

И вообще, наши пути, его протоптанный и мой новый, с этого момента разошлись. Его встретили поволжские колхозники с шансом угостить граблями по макушке, приняв за американского лётчика-шпиона наподобие Пауэрса, меня встречает… Медведь-тайга? Пистолет против крупных хищников всё равно был бы бесполезен, разве что для боя с инопланетянами на орбите. Не жалею, что с ним расстался.

Плюшевый заяц вряд ли поможет, нож-стропорез оказался актуальнее. Я отхватил пучок строп, и меня качнуло ближе к стволу сосны, где, став на толстые ветви, избавился от подвесной системы. Купол, считай, потерян, один его никак не стащу. Пусть висит, видимый с воздуха. Но остаётся надежда на парашют спускаемого аппарата.