Новик (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 47

Мне сразу стало спокойнее. Не хотелось бы лишиться своих лошадей и припасов.

А то, что воеводе вставили горячий лом за излишнюю бдительность, с одной стороны, льстило, с другой же… Князь просто делал свою работу так, как считал нужным. Я на него обиды не держал.

— Евдокия… Помоги подняться… — попросил я.

— Это зачем ещё? — всполошилась она.

— До ветру сходить, — признался я. Терпеть уже было невмоготу.

— Лежи, не вставай! Ты же раненый, в том сраму нет! — махнула рукой девушка, достала откуда-то из-под кровати горшок. — Дело ведь такое… Царица хворала, так тоже встать не могла, в лёжку лежала, мы и за ней…

— Ну уж нет, — буркнул я, поднимаясь с перины.

Бок снова резануло острым приступом боли. Колотые и резаные раны здесь лечить умели, в отличие от инфекционных и вирусных заболеваний. Ливер у меня, вроде как, не пострадал, рана, судя по виду повязки, не гноилась. Повезло, что тут ещё сказать.

Я с превеликим трудом умудрился сесть на перине, остановился, чтобы перевести дух. Слабость пронизывала всё моё тело, меня бросило в пот. Предложение Евдокии сходить на горшок стало казаться не таким уж постыдным, но я всё же собрался с силами и встал на ноги, держась за кровать. Другой рукой пришлось держаться за рану, которая снова начала болеть.

— Ты это… Меня проводи, — попросил я. — Заблужусь ещё тут у вас…

Евдокия только подивилась моему упрямству. Но просьбу выполнила, проводила под руку. Медленно, по стеночке. Подождала, пока я сделаю все дела, проводила обратно, помогла снова лечь на перину. Прогулка лишила меня абсолютно всех оставшихся сил, и я почти сразу же уснул.

Так и лечился. Спал, отдыхал, пил жидкий бульон, болтал с Евдокией. Она почти всё время проводила возле меня, и я даже пару раз застал её спящей, когда в очередной раз просыпался сам. Такая забота тронула меня до глубины души.

В один из дней меня посетил сам государь.

Я разговаривал с Евдокией о дальних островах, открытых португальцами и испанцами, рассказывал о жарких морях, густых джунглях и зверях, их населяющих, и даже не заметил, как дверь светлицы приоткрылась и на пороге показался сам Иоанн.

— Откуда ведаешь сие? — спросил он, заставив нас обоих вздрогнуть от неожиданности.

Евдокия вскочила на ноги, я заёрзал, будто нас поймали с поличным на каком-то преступлении.

— Лежи, — махнул он рукой. — Сказываешь так, будто сам там был.

— Купец один болтал… — неловко соврал я.

— Складно сочиняешь, — хмыкнул царь. — Зачем в драку полез?

— Уехать чтоб поскорее, — сказал я. — Воевода сыск хотел затеять.

— Воеводе за то уже высказано, — хмуро произнёс царь. — Ну и что, уехал?

— Нет, государь, — сказал я.

— Вот то-то же, — хмыкнул он. — Лучше Анастасии Романовне стало, за то благодарность тебе. От неё и от меня.

— А Сильвестр что? — спросил я.

— С ним разговор будет особый. Не здесь, в Москве, — жёстко произнёс царь, сверкнув очами. — Уезжаем мы. Евдокия, останешься с сотником покамест, за ним уход надобен. Царица повелела так.

— Слушаюсь, государь, — пискнула девушка.

— А ты, сотник, как поправишься, в Москву поезжай, — приказал царь. — Рядом видеть тебя хочу.

— Слушаюсь, государь, — сказал я. — А сотня моя как же? Я по разряду к ней приписан, с князем Курбским ливонца воевать отправлен. В Пскове сбор, к Рождеству…

— Будто на Руси другого сотника не найдётся, — хмыкнул Иоанн.

— Они все по-старому воевать будут. А моя сотня для того и собрана, чтобы по-новому воевать, — сказал я.

— Славой делиться не хочешь, — по-своему понял царь.

— Славы мне не надо. Ливонца одолеть, пока за него поляки с литвой воевать не пошли, и то хорошо будет, — сказал я.

Царь помрачнел. Его одолевали те же самые думы.

— Уставы напечатаны, разосланы, — напомнил он.

— Да кто же о них в бою вспомнит? — хмыкнул я.

Иоанн подёргал себя за бороду, задумчиво прищурил глаза.

— Ладно… — протянул он. — В Псков тогда отправишься. То, что опоздаешь, ничего страшного, Курбскому грамотку отпишу новую, догонишь, передашь… Всё же дело царское делал, дело важное… Но про отраву не сказывай никому, ясно?

— И в мыслях не было, — честно сказал я.

— Вот и славно, — пробормотал государь. — Как готов будешь, так и отправляйся, но и не тяни. И не забывай. В Москве тебя жду.

— Слушаюсь, государь, — сказал я.

Иоанн взглянул ещё раз на меня, на Евдокию, и вышел, не говоря больше ни слова. Через полчаса в светлицу вошёл незнакомый слуга с объёмным свёртком в руках.

— Никита Степанов сын Злобин? — спросил он.

— С утра был, — хмыкнул я.

— Подарок велено тебе передать, от Иоанна Васильевича, — он пропустил мою грубость мимо ушей, положил свёрток на стол и вышел.

Я поднялся с перины, доковылял до стола. Даже ткань, в которую был завёрнут подарок, оказалась не просто тканью, а роскошной епанчой из дорогого красного сукна, подбитой горностаем. Я осторожно откинул край. В епанчу оказался завёрнут зерцальный доспех.

— Ох, ёп… — только и сумел выдавить я, примерно прикидывая стоимость зерцала и епанчи.

Подарок воистину царский. Дороже иного поместья, не всякий воевода подобным доспехом похвастать может, с чеканкой, с узорами. И более того, подарок с намёком, как любил делать Иоанн, мол, прекращай дырявить бока. Да и на службе в Ливонии пригодится.

Мерить не стал, чтобы не бередить рану, но и так было понятно, мне доспех придётся впору. Под доспехом обнаружилось ещё и запечатанное письмо для князя Курбского. Его я немедленно прибрал, чтобы доставить адресату.

— Люб ты государю, — улыбнулась Евдокия.

— Может и люб, — пожал я плечами. — А тебе?

Евдокия залилась густым румянцем, опустила глаза. Можно было и не спрашивать, всё и так было ясно, но мне нравилось иногда её подразнить.

— И мне… — тихонько сказала она. — Ты мне ещё тогда… У Кремля… Приглянулся…

Иначе не возилась бы со мной столько времени. Я не рассчитывал на многое, в конце концов, прелюбодеяние — грех, а здесь с этим было куда строже, чем в моё время, так что ограничивался общением по душам и любованием красивой девушкой. До свадьбы — ни-ни. Она, конечно, была невестой завидной, но я пока жениться не хотел, даже на царицыной постельнице.

— Жди, — улыбнулся я. — Вернусь из Ливонии…

— Дождусь… — прошептала она.

Из военного похода возвращались далеко не все, даже с нынешними уровнями потерь в десять-двадцать процентов убитыми. От боевого поноса умирали в разы чаще, чем от вражеского оружия. Оно и понятно, тут ещё нет ни пулемётов, ни миномётов, ни бомбардировщиков. Честная война, лицом к лицу. Да и воина в богатом доспехе скорее возьмут в плен, нежели станут убивать.

Рана моя постепенно затягивалась, чувствовал я себя нормально. Приближалось Рождество, и встречать его в Можайске мне не хотелось. Хотелось поскорее добраться до войска, вернуться к своей сотне. А то обещался туда-обратно, одна нога здесь, другая там, а вышло вон как.

Рождественский подарок Евдокии я всё равно подарил. Выбрался на местное торжище и прикупил там жемчужные серьги. И в тот же день уехал.

Лошади мои отдохнули, но долго скакать я пока всё равно не мог. Я уже смирился и со своим опозданием, и с тем, что отмечать Рождество придётся в дороге. Ехал потихоньку, быстрым шагом, от одного яма до другого, чтобы не переусердствовать и чтобы рана не открылась снова. Она хоть и затянулась молодой розовой кожицей, я предпочитал не рисковать.

Ночевал на почтовых станциях, ямах, в города и сёла не заезжал. На всякий случай надевал царский подарок, чтобы издалека было видно, что едет не просто одинокий путник, а знатный господин. Не то, чтоб я опасался лесную братву, для них ярко-алая епанча скорее наоборот, подействовала бы как приманка, но лучше уж так, чем маскироваться под обычного странника. Обычные странники отриконь не ездят. А так сразу было ясно, едет не абы кто, а царский человек.

Рождество пришлось встречать на затерянном в глуши яме где-то за Торопцом, в компании сухонького ямщика и молодого конюха. Рождество в одиночестве не встречают, традиция. Одарил каждого серебряной копейкой, за это даже лошадям моим задали овса, а не сена. Мелочь, а приятно.