Мясной Бор - Гагарин Станислав Семенович - Страница 140

Против истощенных голодом и общей усталостью, плохо вооруженных красноармейцев в ночь на 31 мая бросились в атаку сытые, налитые агрессивной силой пришельцы. Одновременными ударами от Спасской Полисти, с севера, и Подберезья, с юга, в общем направлении на Мясной Бор, они перервали тонкую пуповину, которая связывала ударную с войсками Ленфронта. Армия оказалась полностью окруженной.

Подчеркнутое равнодушие, с которым Сталин отнесся к совету Мерецкова проявить особое внимание к судьбе 2-й ударной, встревожило Кирилла Афанасьевича. Хорошо помня о непредсказуемости решений вождя и еще в большей степени внутренне содрогаясь при мысли о возможных репрессиях, генерал армии, назначенный заместителем Жукова по Западному направлению, решил держаться на приличном расстоянии от Ставки.

Направление объединило несколько фронтов и считалось едва ли не самым важным, ибо в Ставке по-прежнему верили подброшенной абвером дезинформации о том, что и в летнюю кампанию сорок второго года главный удар вермахта будет направлен на Москву. Впрочем, у Генерального штаба были некоторые основания полагать, что подобная опасность реальна, ибо немцы держали перед фронтами, прикрывавшими столицу, свыше семидесяти дивизий.

Когда Кирилл Афанасьевич прибыл в резиденцию Западного фронта, расположенную на месте небольшой деревеньки Власиха, близ платформы Перхушково Белорусской железной дороги, он напрямик сказал Жукову, что в должности его зама будет чувствовать себя неуютно.

— Лучше буду рангом пониже, да только при самостоятельном деле, — сказал Мерецков. — Пойми меня правильно… Может быть, армию какую дашь?

Жуков задумался. Ответил не сразу вовсе не потому, что в чем-то подозревал бывшего начальника Генштаба, который просится всего лишь в командармы. Интриганства за тем и другим не водилось, просто Жуков прикидывал, как на такой вариант посмотрит сам.

— К Сталину надо идти, — проговорил он наконец. — Решение Ставки единолично изменить не могу. И нет пока ничего стоящего для тебя. Но обещаю… А пока съезди на Калининский фронт, посмотри, как там Конев справляется. И прикинь предложения об улучшении стратегической обороны на правом фланге направления

И Мерецков поехал подо Ржев. Здесь начинался Калининский фронт. Его боевые позиции огибали город, затем выдвигались к западу и пересекали Волгу. Потом линия обороны поворачивала на юг и через Рижскую железную дорогу уходила к верховьям Днепра, а от них снова на запад. После станции Ярцево фронт устремлялся на север, изгибался на юго-запад к Демидове, и снова на север, к Велижу, затем на северо-запад к Великим Лукам, а от этого пункта по реке Ловать до города Холм. Вот у Холма и кончались позиции группы армий «Центр» и жуковского направления. Далее, к озеру Ильмень, стоял генерал Курочкин с Северо-Западным фронтом, а за ним и его, Мерецкова, родной Волховский фронт. О нем Кирилл Афанасьевич не забывал, сердце часто саднило от дум про обреченную 2-ю ударную. Уж Мерецков-то лучше других понимал, какая судьба ждет ее.

У Конева он дотошно изучал обстановку, прикидывал вместе с командующим, как срезать причудливые изгибы передовой линии. Их узорчатая изощренность и оперативные выгоды сулила, и чревата была реальной опасностью для собственных войск.

В той роли наблюдателя и консультанта, в которой сейчас выступал Мерецков, у него оставалось время для размышлений, для теоретических раздумий по поводу происходящего на войне. Опытный штабист, умеющий по крохам информации, добытой из разных источников, составлять общую картину происходящего на фронте, он окончательно убедился в том, насколько мудрым и безальтернативным был план стратегической обороны на сорок второй год, предложенный Шапошниковым Ставке. Он до конца понял, что Красная Армия будет терпеть поражения до тех пор, пока Верховный не уяснит для себя роль и значение Генерального штаба, этого мозга любой армии, как метафорично назвал его Борис Михайлович в одноименном учёном труде. Но кому б он, Мерецков, сам чудом вырвавшийся из тягот зловещего гостеприимства Берии, мог растолковать эту мысль? Однажды он уже попытался советовать Сталину. А чем кончилось? Чаще всего вспоминалась ему последняя встреча со следователем Шварцманом, уже составившим до того обвинительное заключение, носившее до кровавой одури стандартный характер: немецкий шпион, завербован германской военной разведкой. И повод был: проходил стажировку в генеральном штабе рейхсвера.

Когда его снова вызвали, решил — все. Суда, правда, еще не было, но до того ли в военное время! Зачитают приговор и тут же приведут в исполнение. Поразили улыбающееся лицо Шварцмана, его мягкий, едва ли не воркующий голос, предупредительные манеры. Вместо «поганый фашист» и «гитлеровский ублюдок», как он называл его прежде, вдруг по имени и отчеству… Следователь заботливо усадил Мерецкова, предложил папиросы, заговорил, продолжая сострадательно улыбаться:

— Неувязка вышла, Кирилл Афанасьевич, извините, конечно. Должен ваши показания поправить, такова служба. Вот вы пишете: «Немецкий шпион…» Да какой же вы шпион, дорогой товарищ Мерецков! Зачем же на себя напраслину писать?

— Это вы писали, — глухо проговорил генерал.

Мелькнула мысль о том, что затевается новая, теперь уже сверхдьявольская провокация, но старался не думать ни о чем, лишь бы снова не били и кончали поскорей.

— Но с ваших слов, с ваших слов, товарищ генерал армии! — зачастил, ернически подмигивая Мерецкову, следователь. — Разыграли вы нас, разыграли… А мы и поверили, будто вы шпион. Вот ведь нелепость какая… Шутник вы, Кирилл Афанасьевич, шутник!

Он вдруг посерьезнел и поднял над головой листки с протоколом допроса, на котором у Мерецкова выбили признания в немыслимых грехах.

— А с этим вот что сделаем…

Следователь Шварцман разорвал листки пополам, сложил, снова разорвал и театральным жестом бросил в корзину клочки бумаги.

— Вы свободны, товарищ генерал армии, — официальным тоном сообщил его теперь уже бывший мучитель. — Вас ждет парикмахер, потом душ… Форму вашу погладили, машину заказали. Пожалуйте бриться.

— А Евдокию Петровну… — едва прохрипел потерявший голос Мерецков.

— Уже известили, — кивнул следователь. — Ждет вас в родных пенатах. Желаю боевых успехов!

Потом Кирилл Афанасьевич часто вспоминал рассуждения Сунь-Цзы, военного стратега Древнего Китая, он познакомился с его теориями именно в Германии. «Если полководец станет применять мои расчеты, усвоив их, он непременно потерпит поражение, и я ухожу от него. Если он усвоит их с учетом выгод, они составят мощь, которая поможет и за пределами их».

«Подумать только, — сокрушался Мерецков, перебирая в памяти наставления Сунь-Цзы, — в какой седой древности рождались гении военного искусства! А вот те, кто берется воевать, ни слышать, ни видеть ничего не хотят… Как сделать, чтоб опыт не только китайцев, но и собственных предков и даже нынешней войны облечь в зримые формы грамотных военных решений?»

И вспомнил слова: «…сто раз сразиться и сто раз победить — это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего — покорить чужую армию, не сражаясь.

Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем месте — разбить его войска.

Если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон; если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели его на части; если же силы равны, сумей с ним сразиться; если сил меньше, сумей оборониться от него; если у тебя вообще что-либо хуже, сумей уклониться от него. Поэтому упорствующие с малыми силами делаются пленниками сильного противника».

Мерецков усмехнулся. «Так завещал военным Сунь-Цзы, — думал он. — Я — не лучший его ученик…»

После неудачного наступления предельно поредевший полк, в котором служил лейтенант Никонов, отвели на исходные позиции. Едва отдышались — немцы пошли в контратаку. Молча шли, без артподготовки, надеялись, что получивший недавно крепкий отпор противник не окажет достойного сопротивления.