Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти - Муркок Майкл - Страница 45

Дождь перестал. Засветило сквозь тучу маленькое солнце. Навесы были разобраны, свернуты и оттащены в сторонку. Любопытная лань продолжала, жуя, глядеть на людей из сверкучей благоуханной дубравы.

– Видите, мастер Уэлдрейк, ваши слова изгнали серость небес и выманили солнышко из укрытия! – льстила Майская Королева, продвигаясь к оплетенному лавром Древу, дабы припасть к нему и рассмеяться; музыканты между тем появились вновь, с тамбурином, рожком и флейтой, и тут же смешались с придворными, и каждый, взявши ленту ткани, принялся танцевать, кружась так и эдак, припутывая поюневшую, веселящуюся Глориану к мощной опоре Весны, привязывая невинную, огненновласую гигантессу столь прочно, как лорд Монфалькон скрепил ее с ее Долгом.

Монфалькон вновь был на балконе. Ранее он выходил, чтобы послушать стихи Эрнеста Уэлдрейка, теперь же тревожился, наблюдая радостный Двор, окруживший и сковывавший свой Идеал (при всем при том цепи были из маргариток и шелка), и содрогнулся всем телом, обуздывая порыв ринуться немедля в парк и заорать, дабы ее освободили. Он усмирил себя, глубоко вздохнул и улыбнулся собственному неразумию. Вот-вот из дворца покажется сир Танкред, сразу после того, как Королева произнесет свои слова, и ее вызволит. На сей раз стихи были авторства мастера Уоллиса, Секретаря Высокой Речи. (Монфалькон находил их сухими и стерильными в сравнении с творением мастера Уэлдрейка.)

возопила Глориана и стала ожидательно глядеть в парк, в сторону двери, посредством коей должен явиться Воитель.

Сира Танкреда было не видать.

Графиня Скайская обнаружила, что вдруг сделалась бдительной, и спросила себя, с какой же стати. Вероятно, с той, что сир Танкред, вечно рвущийся представиться Королеве в привычных ролях, был расположен выступать на сцену скорее слишком рано, чем слишком поздно.

Глориана потрясла головой и пропела свой куплет второй раз.

Водворилась тишина. Вода звучно капала с окружающих деревьев, с поручней высокой Тропы-меж-Дерев. Похрустывание, сопроводившее движения лани, подчеркивало всеобщую недвижность. Солнце исчезло.

И в сию затихшую, растерянную толчею ввалился, пошатываясь, сир Танкред. Он не надел золотой шлем, его золотые, причудливые доспехи были застегнуты лишь наполовину. Незакрепленные пластины болтались и гремели сообразно его шагам.

Резкий, задыхающийся крик леди Блудд эхом отразили ее соратники по труппе.

– Сир Танкред! – Королева пыталась высвободиться из пут, но те держали ее крепче некуда.

На золотых доспехах Танкреда виднелись кровавые потеки. Кровь обагрила его лицо, его усы, его руки. Слезы били ключом из выпученных глаз, красный рот зиял, словно боль навязала рыцарю немоту.

Графиня Скайская первой достигла его, взяла за руку:

– Сир Танкред. Что случилось?

Воитель Королевы восстенал и исторг из себя слова:

– Она мертва. Леди Мэри. Я был… я пришел… Ах, она убита!

– Освободите меня! – кричала Глориана, биясь в путах позади них и раскачивая огромное Древо. – Освободите меня, кто-нибудь!

Глава Семнадцатая,

В Коей Лорду Монфалькону Предстоит Убояться Возвращения Террора, а Королеве – Усомниться в Ценности Мифа Добродетели

– Тринадцать лет минуло, – сказал лорд Монфалькон отстраненно, – с тех пор как я видел столько крови.

Он бросил взгляд на голову леди Мэри Жакотт, полуотделенную от шеи, на меч сира Танкреда, породивший рану, и он опечалился, однако не участью девочки, погибшей столь ужасно, и не судьбой сира Танкреда с его грехом, но сохранностью своей великой мечты. Обнаружился порок, загримированный под Рыцарство. Лорду Монфалькону претили одинаково убивец и убитая, зловеще потревожившие гармонию, что возделывалась им столь отчаянно с восшествия Глорианы на трон.

Лорд Ингльборо, одышлив в формальном облачении – в каске и нагруднике, что давил на горло и ребра, грозя навлечь очередной сердечный приступ, – по-прежнему недоумевая, что же произошло, сказал:

– Зачем Танкреду ее уничтожать? Зачастую ревность, само собой, что сводит мужчину с ума…

Монфалькона банальности старого друга раздражили.

– Я должен доложить Королеве. Сир Танкред задержан?

– Им занялся лорд Рууни.

– Он должен быть допрошен.

– Он безумен. – Ингльборо весомо уселся на один из малого числа неперевернутых стульев, ибо комната леди Мэри являли собой катастрофу. – О, бедное дитя. И веселое. Фаворитка Королевы. Королева?..

– В своих покоях, – сказал Лорд-Канцлер со вздохом. – Утешаема графиней, по всей видимости. Жакотты – одна из влиятельнейших фамилий страны. Они потребуют большего, чем заурядное объяснение случившегося.

– Подвергнем его пытке, а? На старом тайном дворе. – Ингльборо вытер голову. Он обильно потел, видимо от лихорадки.

– Если Королева дозволит. Но я не вижу пользы от чрезмерного наказания. Его можно заключить в Бранову башню. Где князь Ламартис – и те двое нобилей, доставленные нам Гермистонским таном.

– Но Танкред – не заморский сумасшедший.

– Бранова башня. Лучше не придумаешь, – сказал Монфалькон неколебимо.

– Если он виновен. – Ингльборо нагнулся, кряхтящ и хил, и сделал попытку взять меч, но не смог его поднять. Тот упал обратно на вымоченный в крови дамаст платья Мэри.

– Кто еще? – сказал Монфалькон. – В Герновы времена подозреваемых была бы сотня. Ныне их нет. Я испуган, Лисуарте. – Поглядев напоследок осуждающе на труп девы, лорд Монфалькон принялся бродить по комнате: спасшийся корабль, дрейфующий средь останков морского побоища. Ингльборо натужно поднял себя со стула – усталый, побитый зверь.

– Ты нездоров. – Лорд Монфалькон подставил другу руку. Они стояли в коридоре, где ожидал их одетый во все зеленое Клочок, маленький фавн. – Клочок, отведи господина домой. Поспи, Лисуарте. Не терпи возражений, Клочок. – Он улыбнулся миленькому мальчугану.

– Вестимо, сир.

– Ты проводишь меня? – вопросил Лисуарте Ингльборо, цепляясь за худые плечики Клочка и оглядываясь на друга. – А?

– Мне нужно доложиться Королеве.

– Значит, Квинтан отменили?

Монфалькон был сух.

– Вестимо, поскольку главный участник, Воитель, не расположен участвовать.

Лорд Ингльборо пожал плечами.

– Квинтан – единственное, что бодрит меня меж увеселений. И тот бесхребетен, со сшибками моей юности не сравнить.

– По приказанию Королевы мы оплакиваем, каждый из нас, леди Мэри.

– Ага! – Ингльборо отошел.

Лорд Монфалькон спросил себя, не одряхлел ли умом и он сам. Со скорбью смотрел он вслед хромавшему другу.

– Милорд? – То был Уэлдрейк, полуощипавший перья, с птичьей маской под мышкой. – Леди Мэри взаправду убита?

– Вестимо.

– Кем же? – Голосок поэта был слаб почти до неразличимости. – Танкредом?

– Так оно кажется. Его меч. Ее глотка.

– Гермес мой!

Лорд Монфалькон возложил твердую руку на подергивавшееся плечо поэта.

– Похоронная ода, вероятно, а, Уэлдрейк? Двор скорбит с сего часа, приказ Королевы.

– Она была дитя. Шестнадцать зим. – Уэлдрейк трепетал. – Веселое дитя. И она так любила сира Танкреда, с такой невинностью. Они были образцовые возлюбленные, думали мы, и счастливые друзья. Она отдала ему все…

– Но недостаточно для романтической натуры, надо полагать. Подобные сиру Танкреду требуют ответа столь же пылкого, какой даруют сами. Вспомните, как он горит службой Королеве. Его вера в Рыцарство абсолютна. Вот почему подобные ему столь часто отвергаемы, столь часто пресекаемы или уязвляемы в любви. Слишком страстные, слишком яростные в своей верности…

– Нет, – сказал Уэлдрейк, – она убита кем-то еще, готов поклясться.

– Кем именно? – Они шагали медленно, локоть к локтю по безмолвным золотым залам.

– Слугой? Что пытался соблазнить ее, потерпел неудачу и отмстил?