Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти - Муркок Майкл - Страница 30

– Неужто не найдется принца, – молвил Ингльборо, – во всем мире – такого, чтобы отдаться Альбиону и вследствие того завоевать Глориану?

– Нам такие не попадались. – Монфалькон вдруг обернулся, думая, что заметил меж статуями высокую фигуру. Он улыбнулся сам себе. – Никого, в ком благородство духа сочлось бы со средствами утешения Королевы. О, Ксиомбарг! Мы старались достаточно, Лисуарте. Вскоре, я полагаю, ей придется смириться…

– Боюсь, смирившаяся Королева может стать также Королевой капризной – Королевой легкомысленной – ибо я уверен в том, что обстоятельства Альбиона и Глорианы взаимозависимы, – если однажды ей суждено потерять надежду, надежда Альбиона тоже исчезнет. – Ингльборо повел Клочка за руку прочь из старой Тронной Залы. Монфалькон, на миг замешкавшись, последовал за ними.

Когда они ушли, что-то зашелестело за самим троном, и из тьмы опасливо восстал облеченный в лохмотья, неряшливый остов безумицы, одной рукой держась за черный локотник трона, балансируя на цыпочках, напрягшись на случай, если они вернутся. Затем безумица грациозно проплясала вниз по ступенькам, присела единожды в реверансе перед пустеющим престолом и воссоединилась с тенями, как туман растворился бы в дыму.

Показался преследовавший ее Джефраим Саллоу, стоявший руки в боки, кот на плече, озираясь. Он потерял след безумицы.

– Ну, Том, она никуда бы нас не привела. Я надеялся хоть на кладовую. Думаю, мы истощили ее способности проводника и должны найти других старых жителей, дабы вызнать побольше секретов.

Он прокрался туда, где узкая лесенка вела вверх по стене в галерею. Взобрался. Обнаружил колоколообразную арку и прошел сквозь нее, пересек узкий мост с парапетом выше его головы. Наверху царила тьма. Внизу – эхо, возможно, журчащей воды. Он перешел на быстрый шаг, увидел еще одну лесенку, открыл дверь, за коей был небольшой балкон, пробрался в башню и вышел на дневной свет. Содрогнулся, бросил взгляд на две фигурки далеко внизу, в саду, и снова вошел внутрь.

У баша-хан, сын Господина Западной Орды и посол Татарии при Дворе Глорианы Первой, облачен в длинное жеребковое пальто, достигавшее лодыжек, жеребковые сапоги, достигавшие колен, и кольчужную шапку на шерстяной подкладке, прогуливался по серому саду с леди Яси Акуей в кимоно, вынужденной делать много шажков на каждый его шажище, но ввиду тайной влюбленности в стройного татарина сносившей всяческий дискомфорт (включая холод) со страстной улыбкой. Татария и Ниппония долго и традиционно враждовали, отчего сии двое находили общество друг друга при чуждом им Дворе столь отрадным.

Уверясь в том, что никто не следит за ними в их далеком и забытом саду, они болтали о том, что чаще всего занимало их умы.

– Прошлой ночью опять же были дети и еще бассейн, – сообщала леди Яси Акуя Убаша-хану, – так я слышала от моей девочки. – (Она ввела в сераль Глорианы гейшу, и ныне та слала регулярные отчеты.)

– За чем воспоследовали некие смутные действия с игрушечной овцой, как я понимаю, – продолжил юный хан, приглаживая длинные усы и заставляя леди Яси Акую краснеть. Он держал своего шпиона, мавретанина, дабы получать сведения не о специфических развлечениях Глорианы (если то были развлечения), но о состоянии ее души и ее здоровья. Многие нации взяли на вооружение теорию дипломатии, что была весьма тесно связана с их собственными трактовками личной горести Глорианы.

– Но безрезультатно, как водится, – добавила леди Яси сочувственно. Она страдала схоже с Глорианой, пусть и не столь напряженно. Кроме того, она была убеждена, что вскоре испытает радости оргазма, как только Убаша-хан наконец решит с нею спознаться.

– Она остается подавленной.

Ниппонская посланница издала тихий звук сквозь округленные губы:

– И никаких подтверждений того, что Полониец или Арабиец посетили ее тайные апартаменты?

– Ни единого. Хотя оба не отказались бы. Попытки делались. Посылались записки и прочее. Однако в итоге Полониец уплыл, решивши, что Королева ему как сестра, Арабиец же утешился пажом-двумя и – сие всего лишь слух – графиней Скайской.

– Он надеялся через графиню добраться до Глорианы. Мы можем обоснованно предположить, что именно с такой целью он нарушил привычку всей жизни. – Татарский посланник морозно фыркнул, дабы скрыть свою ревность. Не имея абсолютно ни малейших амбиций касательно Королевы, Убаша-хан два года терзался страстью к ее лучшей подруге и давно бы уже принялся за той ухаживать, не поклянись он перед отъездом с родины в воздержании, кое требовалось от всех татарских аристократов, ставших эмиссарами в чужеземных странах.

– И все же, – произнесла леди Яси Акуя энтузиастически, – и Арабия, и Полоний кажутся теперь еще более преданными своему альянсу с Альбионом.

Татарин кивнул.

– Се заслуга невинности Глорианы и хитрости Монфалькона. Я-то полагал, что, удостоверив открытие лордом Шаарьяром истины, касающейся участия Монфалькона в убийстве его племянника, обеспечу существенный повод для раздора, но, очевидно, тщеславие арабийцев столь велико, что они готовы позабыть о чести, если остается хотя бы скромный шанс завоевать Королеву. – Он сего не одобрял. – Случись подобное с татарами, месть осуществилась бы без промедления и никакие политические выгоды ей не помешали бы.

Удлиненные ресницы затрепетали.

– Честь не мертва, – сказала она, – и в Ниппонии.

Он забыл привычный предрассудок.

– Ниппонские острова – синоним самоотверженности, – ответил он добродушно. – Наши народы только и стоят на страже прежних ценностей в мире, где символом веры сделался пацифизм. Я весь за мир, разумеется, – но за правильный мир, завоеванный победительным оружием, за отдых, что заслужен в ходе подобающего мужам конфликта. Сражения очищают воздух, решают насущные вопросы. Вся дипломатия только усложняет, запутывает и замалчивает проблемы, каковые пристойная война немедленно сделает достоянием гласности. Победители знают, что они выиграли, проигравшие – что они потеряли, и ни у кого нет ни малейших иллюзий относительно своего положения, пока вновь не сгустятся облака. Так, нам ведомо, что Арабия хочет не меньше чем пойти на войну с Татарией, однако Альбион подавляет ее, и Арабия вырождается, поскольку не применяет силы естественным образом.

Они достигли двери, что вела в жилище леди Яси Акуи.

– Как все-таки освежают, – сказала она, – столь прямые и здоровые речи. Не сочтете ли вы, что я потакаю своим прихотям, если приглашу вас продолжить нашу беседу, дабы я могла вкушать ваши мысли немногим долее?

– Нисколько, – ответил Убаша-хан. – Я польщен вашим интересом.

Она отступила, дабы впустить его в комнату, что была, как и все ее покои, избыточно черно-белой.

– И вы обязаны поведать мне больше об арабийском убийстве. – Она хлопнула в ладоши, призывая служанок снять с Убаша-хана рыжевато-желтое пальто. – Говорите, сие сделал Монфалькон?

– Его орудие.

Глава Одиннадцатая,

В Коей Капитан Квайр Доставляет Нового Клиента Джозайе Патеру, Учителю Танцев

Сидя в тесноте паланкина, несомого четырьмя не самыми крепкими лакеями, что матерились и оскальзывались на мокрых от дождя булыжниках, капитан Квайр смотрел почти с нежностью на Алис Вьюрк, что восседала, храня осанку, руки сложены, колени сведены, в сносных наживотнике, платье и юбках, в накрахмаленном воротнике, что казался авророй вкруг шеи, подчеркивая ее ненатуральную румяность; Алис была наряжена столь же тщательно, как и ее экс-воздыхатель, и настолько же тщательно обучена демоном, завладевшим ныне обоими. Тот вещал одобряюще:

– Сколь быстро ты растешь в обществе, Алис. Скоро я буду тобою гордиться.

– Спасибо, сир. – Голос был тих и автоматичен.

– Ты обладала природными манерами, в сей области требовалась лишь маленькая доработка. Я улучшил твой вкус к одежде, научил тебя должным образом принимать пищу, говорить и так далее, однако мне не хватило времени наставить тебя в наиважнейшем достоинстве, а именно – смеяться, улыбаться, выдавать по первому требованию остроумные наблюдения, но ни на миг не забываться в искреннем и опасном счастье. Я ощущаю ответственность за тебя, Алис, почти как отец (ибо я создавал тебя с большими пониманием и осторожностью, нежели способен природный отец), и не могу позволить тебе оставаться уязвимой. Я обещал, что ты станешь сильной, что ты сможешь полагаться лишь на себя и своего господина. Приближаясь к сей цели, до коей нам еще далеко, мы посещаем Джозайю Патера.