Круг Ландау - Горобец Борис Соломонович - Страница 86

«Еще одна черта В.Л. Гинзбурга мне очень нравилась, — продолжает А.А. Рухадзе, — и я ей тоже старался подражать: обсуждать с людьми все интересующие их проблемы. <…>

Очень привлекательной является и широта натуры В.Л. Гинзбурга: он не жаден и легко делится как своими научными идеями, так и чисто материальными ценностями. Как-то, в 1968 году, он получил заказ написать обзор для “Хандбух дер Фюзик” по распространению радиоволн в ионосфере Земли. Он позвал меня и предложил написать этот обзор, поскольку сам давно этой проблемой не занимался, но “отказаться от такого заказа — глупо”. Я написал, он внес свой посильный вклад, прочитав рукопись и сделав ряд замечаний, и любезно согласился быть соавтором, поскольку в противном случае неизвестно, опубликован ли был бы обзор вообще. Другими словами, не испугался своим именем помочь мне. Вместе с тем, понимая, что вклад его мал, он полностью отказался от своей доли гонорара. Не взял он гонорар и с русских изданий этого обзора в виде книг, опубликованных в издательстве “Наука” в 1970 и 1975 годах. Особенно мне нравилась в В.Л. Гинзбурге его смелость. Порой казалось, что он ничего не боялся, смело высказывал свои мысли и заступался за других, отказывался делать что-либо, что считал неправильным, хотя прекрасно понимал, чем это могло кончиться для него. Я еще раз хочу отметить, что эту черту его характера считаю следствием влияния И.Е. Тамма, общаясь с ним, трудно было не стать “Дон-Кихотом”».

«Что мне не нравилось в В.Л. Гинзбурге? — продолжает Рухадзе. — В первую очередь, его национальная ориентация. Как-то он сказал, что “«при прочих равных условиях» он к себе, естественно, возьмет еврея”. Мне кажется, что следствием этого же является и то, что он всегда старался подчеркнуть, что является учеником Л.Д. Ландау, а не И.Е. Тамма. А жаль, в школе Ландау к нему относились свысока, несколько снисходительно. И.Я. Померанчук его даже назвал “красавчиком”» [Рухадзе, 2003. С. 31].

Позволю себе прокомментировать высказывание А.А. Рухадзе о национальной ориентации. А что тут, собственно, необычного, неестественного? Такая ориентация, кстати, если и проявляется у Гинзбурга, то наверное в меньшей степени, чем у остальных представителей малых наций. Разве средне-статистический грузин или армянин, израильтянин или американец не взял бы на работу в первую очередь своего земляка, причем при далеко не равных прочих условиях? И это повсюду считается нормальным. А ведь Гинзбург еще и подчеркнул: «при прочих равных условиях». Понятно, что указанное свойство имеет биологическое происхождение: оно нужно для выживания рода, вида, подвида, нации, семьи — нужно помогать своим. Действительно, это противоречит воспитанию в духе идеалистического интернационализма, который являлся частью официальной идеологии СССР и который во многом в себя впитали поколения советских людей (наверное, и мы с А.А. Рухадзе). Это было замечательно. Вместе с тем, на бытовом уровне даже в прошедшую интернациональную эпоху часто срабатывал противоположный, нормальный, социально-биологический, национально ориентированный фактор. Другое дело, что в интеллигентских кругах часто присутствует двойная мораль: публично декларируется национальное равенство, а на деле реализуются заметные национальные приоритеты, в чем, однако, никогда не признаются в печати или на публике.[64]

Оставаясь в рамках гинзбурговской темы и обсуждая поднятый А.А. Рухадзе вопрос, должен отметить еще один нетривиальный элемент. Хорошо известно, какую резкую дискуссию вызвал в российском обществе последний двухтомный труд А.И. Солженицына «Двести лет вместе». Какой поток обвинений в антисемитизме обрушился на великого писателя со стороны «политкорректных» представителей интеллигенции в России. Перечислять их не хочется, упомяну только две погромные антисолженицынские статьи, написанные штатным западным пропагандистом Марком Дейчем на страницах «Московского комсомольца» (2004). И замечательно, что на защиту Солженицына встали опять-таки Гинзбурги. Во-первых, в той же газете «МК» была вскоре помещена хлесткая отповедь, написанная женой Александра Гинзбурга (от имени их обоих), одного из самых героических, реальных правозащитников-подпольщиков в СССР периода 1960-70-х гг., отсидевшего несколько сроков в лагерях (а не в эмиграции в Европе, на радиостанции, как Дейч). Во-вторых, Виталий Лазаревич Гинзбург написал, что, прочитав книгу А.И. Солженицына «Двести лет вместе», он не обнаружил в ней признаков антисемитизма, хотя и не согласен с рядом моментов [Гинзбург, 2003. С. 474]. Надеюсь, для многих людей, вопрос с солженицынским «антисемитизмом» после этого закрыт окончательно.

Что касается замеченного А.А. Рухадзе подчеркивания Гинзбургом того, что он — ученик Ландау, то у меня из книг самого Гинзбурга не сложилось такого впечатления. В.Л. самокритично пишет о себе: «Я считаю, что математические способности у меня просто ниже средних, аппаратом я всегда владел и владею плохо. Задачи (в смысле задач из задачников) я всегда решал плохо. <…> Теорминимума Ландау я не сдавал и, если бы и сдал, то с очень большим трудом» [Гинзбург, 2003. С. 396]. Действительно, безукоризненность владения математическим аппаратом считалась в школе Ландау обязательной. Может быть, это и стало причиной того снисходительного отношения к Гинзбургу со стороны некоторых учеников Ландау, о котором пишет Рухадзе. К тому же Гинзбург был для них в известной степени человеком со стороны, от Тамма. Сам В.Л. в двух автобиографических книгах говорит о Тамме особенно тепло и подчеркнуто уважительно.

Совершенно особое место в «ландауведении» (сам термин введен В.Л. Гинзбургом) занимает его обширная, на 20 страниц «Заметка» о Ландау». Работать с этим материалом для меня очень непросто по следующей причине этического свойства. В книге В.Л. Гинзбурга [2003, С. 299] есть подстраничная сноска, в которой говорится: «В связи с этой книгой <имеется в виду книга Коры Ландау-Дробанцевой [1999]> я написал заметку «Еще раз о Льве Давидовиче Ландау и еще кое о чем», не предназначенную для публикации. Она написана небрежно и, главное, не хочется копаться во всем этом. Однако записка имеется у нескольких лиц, и когда-нибудь может оказаться полезной для биографии Ландау».

У меня «Заметка» оказалась потому, что В.Л. сам счел нужным принести ее З.И. Горобец-Лифшиц. На 1-й странице «Заметки» есть такие слова <«…> ясно, что в “ландауведении” не сказано последнее слово — еще будут появляться различные материалы (и, к сожалению, “материалы”, т. е. разная чушь). Поэтому я решил написать не для печати, но в основном для тех, кто может еще захотеть внести вклад в “ландауведение” а если более серьезно, то кое-что из неопубликованного». На последней странице «Заметки» написано еще определеннее: «Известное изречение “рукописи не горят”, конечно, неверно — очень многое сгорело (в смысле пропало). Но этот текст скорее всего сохранится и, возможно, кем-то когда-то будет использован или даже опубликован. На этот случай еще раз подчеркну, что писал, “как пишется”, 1, 2, 3 мая 1999 г., и пусть будущие читатели, если они будут, меня не ругают за небрежность изложения и т. п.».

Раз В.Л. пишет, что его «Заметка» не предназначена для печати, то и публиковать ее без разрешения автора не полагается. Но в какой мере на нее можно ссылаться и цитировать?

И вот мне представился случай задать этот вопрос самому В.Л. В мае 2003 г. в нескольких номерах израильского русскоязычного еженедельника «Окна» вышли мои материалы под общим названием «Обратная сторона Ландау». (Кстати, это броское название было придумано в редакции, и со мной его не только не согласовали, но даже не сообщили об этом заранее.) Я послал эти материалы В.Л., и через Зинаиду Ивановну получил очень хороший отклик и приглашение позвонить. Я позвонил В.Л. и, поблагодарив за его оценку, спросил, не заметил ли он ошибок в названной серии статей. Было приятно услышать лестную для меня оценку. В.Л. не нашел, что название слишком уж неудачное, подчеркнул, что, самое главное, что я провел эффективную, убедительную линию защиты Е.М. Лифшица, оклеветанного женой Ландау. Он указал мне на пару ошибок-опечаток, в частности, в знаке неравенства для параметра «каппа» в письме Лифшица Бардину, но добавил при этом, что одобряет публикацию этой переписки, а также письма Ландау своей жене с угрозой развода. Конечно, я был рад получить такую ободряющую оценку от столь уважаемого во всем мире человека.