Князь Фёдор. Русь и Орда - Злотников Роман Валерьевич - Страница 5

Не в меньшей степени меня впечатлило и единение телесное, логично завершившее заключение брака… Это сложно передать словами – но когда вступаешь в близость с любимой женщиной, да еще и законной женой… А не с просто понравившейся девушкой, лишь внешне приятной! Все чувствуется совершенно иначе.

Я отчетливо запомнил восторг от вида девичьей наготы – и первые, очень осторожные, словно бы обжигающие объятья… Краткий миг осознанного, счастливого спокойствия – когда понимаешь, что вожделенный миг наконец-то наступил, что между вами больше нет никаких преград… Что вас с любимой больше ничто не разделяет и ничто вам не мешает, и не нужно больше ждать! Тогда перестаешь торопиться, тогда наслаждаешься каждым мгновением чувственной, нежной близости… Когда боишься сделать ей больно любым лишним движением – и осторожно обнимая ее, смотришь ей прямо в глаза, ощущая себя и любимую единым целым!

Наверное, это просто любовь.

Хотя термин «просто» здесь совершенно неуместен…

Еще один вороватый взгляд в сторону жены – и глубокий выдох… Нет, если я и хочу сейчас близости – то только для того, чтобы вновь пережить эти сладостные мгновения единения. Хотя вряд ли все будет ощущаться столь же остро после прошедшей ночи! Физически же я ощущаю лишь приятное опустошение, при этом совершенно не желая спать…

А ведь она наверняка забеременеет после прошедшей ночи.

Хм-м… Последняя мысль вдруг прилетела с задворок сознания, на мгновение захватив мое внимание – почувствовался даже застарелый страх, как после секса с бывшими, теперь уже бывшими пассиями… Когда с ужасом задумывался – а вдруг беременность, несмотря на все средства предохранения?!

Да, раньше эти мысли вызывали откровенный, даже панический ужас – особенно в студенческие годы, когда за душой была лишь переломанная кровать в общажной секции, рассчитанной на четверых человек. Тогда, конечно, беременность очередной подруги казалась концом света, невероятным бременем, что обязательно подрежет мне крылья, не даст «взлететь»… И что самое отвратное – привяжет к явно нелюбимому человеку.

Теперь же… Я ведь давно уже не рассматриваю происходящее как какую-то загруженную, виртуальную реальность. Нет, в худшем случае – это вполне себе полноценная, вторая жизнь, что мне посчастливилось прожить… В лучшем – в лучшем я реально нахожусь в прошлом и действительно меняю историю.

И надеюсь, что к лучшему.

Так вот теперь мысли о возможном ребенке лишь заставляют мое сердце чуть чаще, радостнее биться – да вызывают сладкую истому в груди. Ребенок… Мой… Хорошенький такой младенчик, похожий на обоих родителей разом – безумно нежный, хитренький и озорной, такой беззащитный, так нуждающийся и в папе, и в маме одновременно… Такой ласковый – и такой любимый…

Елки-палки! Да я хочу, я действительно хочу этого ребенка, своего малыша!

Тут же вспомнилось о том, кто я – и кем являюсь в этом мире. Пришли опасения о княжестве, стоящем на границе со степью. Мысли о Тамерлане, его уничтожившем, – и что последний поход на Азак сделал Елец мишенью еще и для Тохтамыша…

Да плевать на них всех! Отстрою такую крепость, что ни возьмут ее ни татары, ни литовцы – ни кто-либо еще, пришедший врагом на берега Сосны! Соберу такое войско, что станет оно костью в горле и Тохты, и Тимура, и Ольгерда – всем!!! Все услышат о Елецком княжестве – и покуда я жив, оно точно не погибнет, а род елецких князей в своем родовом княжестве продолжит мой ребенок!

Мои дети, сколько бы их ни было…

Глава 3

Липень 1381 года. Мордовские леса, владения Нижнего Новгорода

Мурза Ихсан-бей с неудовольствием оглянулся назад, ловя взглядом хвост колонны, растянувшейся по узкой, извилистой лесной дорожке. Скорее даже тропке – всего-то одна повозка и может проехать здесь в ряд, а ведь сколько этих самых повозок? Десятки! Ибо они нагружены и продовольствием для охраны посольства, и кормом для лошадей, и ответными подарками хана Тохтамыша великому кагану Димитрию… А ведь дорожки ухабистые, раз за разом ломаются оси или колеса возов – и тогда вынужденно замирает вся колонна, потому как объехать сломавшуюся телегу просто невозможно!

Треклятые леса эрзи, будь они неладны…

Ихсан-бей зло сплюнул под копыта коня, недобрым словом помянув непокорную эрзю да ее густые, едва проходимые чащи, криворуких возниц – а заодно и кагана урусов Димитрия, и даже хана Тохтамыша, отправившего татарское посольство в Москву… Но в особенности же досталось малодушному царевичу Ак-Хозя! Доехать из Булгара до Нижнего Новгорода, чтобы после развернуться и отправиться назад в сопровождении двухсот отборных нукеров… И только потому, что «стало неспокойно на душе», «затревожилось идти на Русь»?! Молокосос прыщавый, трусливый пес!!!

Отчего же больше прочих клял Ихсан-бей именно царевича? Сам мурза объяснял свою злость лишь раздражением на трусость бывшего главы посольства – да корил его за то, что Ак-Хозя забрал с собой добрую половину охраны… Булгар покинуло семьсот человек – но с учетом возниц, членов посольства и их слуг реальное число воинов не превышало пяти сотен. Причем только две сотни нукеров Ак-Хозя были отборными всадниками Синей Орды! Остальную стражу набирали в Булгаре – и нукеры ее, уже битые то дружинниками кагана, то речными разбойниками урусов, не внушали доверия мурзе, раздражали его своей откровенной робостью в Нижнем Новгороде. Как же так? Это ведь земля покоренных! Где каждый татарин, где каждый ханский нукер должен чувствовать себя господином среди рабов – господином, имеющим право вершить их жизни и брать все, что ему захочется!

Вплоть до замужних баб себе на ложе!

Как то было раньше, когда татарские баскаки собирали дань на Руси…

Но нет, битые урусами булгары после походов ушкуйников и самого кагана Димитрия, да после разгрома беклярбека Мамая на Куликовом поле, держались очень осторожно – даже излишне почтительно! Всем своим видом они словно кричали – только не трогайте нас, только не трогайте нас, мы безобидны!

Трусливые псы…

Ихсан-бей, зло ругнувшись, ударил пятками по бокам коня, направляя его вперед, к голове колонны посольского каравана. И видя буйного татарина, следующие впереди нукеры резво подали лошадей в стороны, спеша пропустить мурзу вперед… Ведь знают же, что малейшее промедление обернется щедрым ударом плети! А ежели кто рискнет показать свое неудовольствие или попытается возмутиться такому обращению, так может и с головой расстаться…

Но в то же время именно рядовым воинам была понятна причина раздражения их мурзы – и если бы Ихсан-бей отважился бы узнать их мнение, то услышал бы, что он просто боится. Что он боится не меньше прочих членов каравана, следующего в Москву, что недобрые предчувствия терзали его сердце в Нижнем Новгороде столь же сильно, что и сердце молодого царевича… С той лишь разницей, что Ак-Хозя, вхожий к самому хану Тохтамышу, мог себе позволить вернуться в Казань и назначить старого мурзу старшим посольства заместо себя! А вот последний уже не смог спихнуть столь «почетную» обязанность младшему рангом…

Невнятный шорох – а после неожиданно громкий треск в голове колонны насторожил Ихсан-бея, осадившего коня и напряженно всмотревшегося вперед. За поворотом лесного «тракта», куда уже успел продвинуться караван, мурза разглядел рослые сосны, падающие на дорогу – и перегородившие татарам путь… Сердце Ихсана ударило с перебоем – неужто засада?!

Ответом на его запоздалую догадку стал резкий свист густо полетевших в татар стрел, да грянувший по правую руку мурзы разудалый рев ушкуйников:

– САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

Несколько мгновений Ихсан-бей опасно бездействовал, пытаясь понять, что делать дальше, как спастись?! Прорваться вперед по дороге невозможно – несколько древесных стволов намертво перегородили ее, конному никак не проехать. А пеший в местных лесах не выживет, особенно если пеший татарин… Попробовать пробиться назад?! Так бесполезно – затор из возов забил дорогу намертво, не разойтись, не разъехаться, не развернуться… По крайней мере, достаточно быстро, чтобы удалось увести даже часть обоза из засады.