Коррида - Зевако Мишель - Страница 20

– Однако вы сказали…

– Я сказала: нужно нанести удар. Я не сказала, да и не хотела сказать: нужно убить.

Тореро издал вздох облегчения, донельзя красноречивый. Искаженные черты его лица прояснились, и, желая скрыть свое смятение, он извинился:

– Простите мне мое непонимание, сударыня.

– Я сама виновата во всем, – участливо сказала Фауста.

– Умоляю вас, объяснитесь.

– Хорошо, я попытаюсь выражаться как можно более ясно. Больше всего король боится, как бы не стало известно, что вы – его законный сын и наследник короны.

– Я это вполне понимаю, как понимаю и то, что именно этим объясняется его ненависть ко мне.

Фауста одобрительно кивнула и продолжала:

– Он мог бы прибегнуть к своим излюбленным методам. Это облегчило бы его задачу, позволив ему погубить вас, быть может, более надежным способом. Но каким бы секретным ни был суд, как бы ни были покорны судейские чиновники, кто может поклясться, что никто ни о чем не проболтается? Его ужас перед подобной возможностью столь велик, что он предпочел пойти извилистыми путями, пожертвовать сотнями невинных жизней, и все это только ради того, чтобы ваша смерть прошла если и не незамеченной (вы слишком известны), то, по крайней мере, не вызывала бы никаких подозрений.

– Однако вы только что упомянули, будто мне грозит арест, а вслед за ним, естественно, – смертный приговор.

– Да. Но на такую крайность король решится только в том случае, если ему наглядно докажут, что иным способом он вас не одолеет.

– У него не возникнет таких затруднений, – с горечью сказал Тореро. – Как я смогу бороться против самого могущественного короля на всем белом свете?

– Вы можете гораздо больше, чем вам представляется. Во-первых, воспользуйтесь этим страхом короля перед разглашением тайны вашего рождения.

– Каким образом? Извините меня, сударыня, но я не очень-то разбираюсь во всех этих хитросплетениях. И вот что я скажу вам еще: мысль о том, что я вынужден плести гнусный заговор против собственного отца, настолько же мучительна для меня, насколько и отвратительна; признаюсь, она лишает меня всякой способности трезво мыслить. А ваш мощный ум играючи справляется со всеми теми интригами, которые внушают мне ужас, и потому я прошу вас: объясните мне все, сударыня.

– Я понимаю ваши сомнения и сочувствую вам. Однако это еще не значит, что нужно заходить в них так далеко. Увы! Я понимаю – ваше сердце разрывается, но, как бы это ни было мучительно для вас и тягостно для меня, я вынуждена настоять на своем. Речь идет о вашем спасении. Итак, я говорю: вам не следует упорствовать и видеть в короле отца. Отца не существует. Остается лишь враг, и только его вы должны видеть, только с ним вы должны сражаться. Это может показаться вам чудовищным, ненормальным. Внушите себе, что вы здесь ни при чем: вся вина – на вашем враге, это он всему причиной, именно он; вы же в конечном счете – защитник священного права, права на жизнь, которым обладает любое существо: ведь оно не просило, чтобы его произвели на свет.

Секунду Тореро сидел задумавшись, затем, подняв голову, с болью в голосе произнес:

– Я чувствую, что все сказанное вами справедливо. Однако мне трудно принять это.

Взгляд Фаусты сделался ледяным.

– Вы хотите сказать, что отказываетесь защищаться и что согласны добровольно взойти на эшафот и подставить шею под топор палача?

Тореро долго молчал, погруженный в думы, и все это время Фауста пристально смотрела на него, не в силах побороть свою тревогу. Наконец он решился.

– Вы тысячу раз правы, сударыня, – глухо сказал он. – Я имею право на жизнь, как и любой другой человек. Поэтому я буду защищаться, чего бы мне это ни стоило. Тем более, что, как вы сказали, речь идет не о том, чтобы нанести удар королю, а о том, чтобы защитить себя. Благоволите же объяснить мне, как я смогу использовать этот ужас короля, о котором вы говорили.

Фауста увидела, что на сей раз он настроен весьма решительно, и потому поспешила продолжить:

– Надо опередить короля. Филипп боится, что досадная случайность откроет тайну вашего рождения. Объявите же ее сами, во всеуслышанье. Я передам вам неопровержимые доказательства, которые вы и предъявите. Пусть никто не усомнится в ваших словах. Надо, чтобы через несколько дней все королевство знало: вы – законный наследник короны. Надо, чтобы стало известно о гнусном поведении короля по отношению к вашей матери, этой святой женщине, и по отношению к вам. Когда все это выйдет на свет Божий, когда каждый, от мала до велика, будет достаточно убежден предоставленными вами доказательствами, против вашего палача поднимется такая волна единодушного осуждения, что он содрогнется, а трон под ним зашатается.

Вот какой удар вы можете нанести ему, и это будет жестокий удар, поверьте мне. Вы видите – речь идет вовсе не об убийстве, как вы изначально полагали. Я прощаю вам то, что вы сочли меня способной на такой отвратительный совет, ибо, как я уже сказала, я понимаю ваши терзания. Все, что я советую вам сделать, вполне справедливо и законно. Самый строгий моралист не нашел бы, что возразить.

– Это верно, сударыня. Поэтому я поступлю так, как вы говорите. Но позвольте мне сказать вам: вы заблуждаетесь, заявляя, будто я счел вас способной подтолкнуть меня к убийству. Надо быть слепцом, чтобы не увидеть: такой чистый ум, как ваш, может вынашивать лишь благородные и чистые мысли. Надо быть глухим, чтобы не слышать: такой нежный голос, как ваш, может произносить только слова великодушия.

Фауста удостоила его улыбкой.

– Хорошо, – сказала она безразлично. – Не будем больше говорить об этом.

– Так вы считаете, сударыня, что я избавлюсь от смертельной ненависти короля, сам заявив о своем происхождении?

– Конечно. Король уже больше не посмеет отдать приказ о вашем убийстве. Поскольку правда будет известна всем, все незамедлительно укажут на убийцу. Король, несмотря на свое могущество и свою самоуверенность, не решится бросить подобный вызов разъяренному народу Испании. Ему останется другой выход: предать вас суду. И там вы бесстрашно потребуете публичного признания всех ваших прав. Будьте спокойны – представленные вами доказательства будут таковы, что король вынужден будет сдаться. Вас объявят – таковы ваши права – наследником престола. Вам останется лишь ждать, когда Богу будет угодно призвать на высший суд убийцу вашей матери, и тогда настанет ваш черед править страной.